Что вы сделаете, если ваш брак поставят перед ультиматумом? Если ваш дом, ваша крепость, вдруг станет полем битвы с родной матерью вашего мужа? Я сказала «нет». И в оглушительной тишине после хлопнувшей двери осталась одна. Но впервые за долгое время я могла дышать полной грудью.
Ключ застрял в замке, как будто сопротивлялся. Я резко дёрнула, слыша за спиной нетерпеливое похлопывание каблуком. Наконец, щелчок. Я толкнула дверь и впустила их в свой дом. В свою квартиру, которую я сама выбирала, сама оплачивала ремонт и в которую, как мне казалось, никто не имел права входить без моего приглашения.
Свекровь, Галина Петровна, прошла первой, как ревизор. Её острый взгляд скользнул по глянцевым стенам, задержался на новой кухонной мебели, оценивающе уперся в панорамное окно, за которым медленно темнел вечерний город.
— Ну что ж, — протянула она, снимая каракулевое манто и не глядя протягивая его мне. — Мило. Очень мило. Я, признаться, думала, что здесь просторнее. Но для одного человека, пожалуй, сойдет.
Муж, Дмитрий, потрепал меня по плечу, проходя в гостиную.
— Теща, да тут просто замечательно! Уютно. Мам, тебе понравилось?
Он говорил это с такой теплотой, будто это была его квартира, его достижение. А я всего лишь хранительница.
Галина Петровна не ответила. Она медленно прошлась по гостиной, провела пальцем по полке, проверяя на пыль, и остановилась у окна.
— Вид, конечно, так себе. Трубы заводские, а не соборы. Но свет падает неплохо.
Ужин прошел в тягучих, натянутых разговорах. Галина Петровна критиковала всё: соус был слишком острым, салат пересолен, а вино — кислятина. Дмитрий кивал, поддакивая, и украдкой бросал на меня взгляды, полные извинений. Я молчала. В горле встал ком, а в груди сжалось что-то колючее и твёрдое.
После ужина, когда я собирала со стола, Галина Петровна откинулась на стуле и, играя дорогим браслетом, произнесла буднично, как о погоде:
— Вот что, детки. У меня в старом доме начался тот ещё ремонт. Соседи сверху затопили, весь потолок облез. Жить невозможно. Я тут подумала — а поживу-ка я у вас. Несколько месяцев. Пока всё не приведут в порядок.
Чашка, которую я мыла, чуть не выскользнула у меня из рук. Я посмотрела на Дмитрия. Он замер с полотенцем в руках, его лицо выражало легкое замешательство, но не шок.
— Мам, мы… мы не обсуждали это, — слабо пробормотал он.
— А что тут обсуждать? — брови Галина Петровны поползли вверх. — Сыночек, у тебя тут две спальни. Я в меньшей прекрасно устроюсь. Не буду вам мешать. Наоборот, помогу по хозяйству. Вы оба вечно на работе, а тут я и уборку наведу, и покушать приготовлю.
Мысль о том, что она будет вести моё хозяйство в моей квартире, показалась мне кошмаром. Это был мой угол, моя крепость, место, где я могла отдохнуть от всего мира, включая её.
— Галина Петровна, — начала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я… я не думаю, что это хорошая идея. Мы с Димой привыкли к своему пространству. Да и вам, наверное, будет неудобно.
Её лицо вытянулось. Она повернулась к сыну.
— Димитрий? Ты что скажешь? Ты же не против, чтобы родная мать погостила?
Он заерзал. Я видела, как его разрывает. С одной стороны — я, с другой — мать, которая одна его вырастила и с которой у него были самые тесные отношения.
— Конечно, мам, конечно погостишь, — наконец выдавил он. — Какие могут быть вопросы? Лена, ну что ты… Маме же действительно негде жить.
В ту ночь мы не сомкнули глаз. Это была наша первая серьёзная ссора.
— Она погостит месяц-другой и уедет! — уговаривал меня Дмитрий в спальне, пока за стеной его мать расставляла в гостевой свои вещи. — Она же не навсегда!
— Ты знаешь свою мать! Месяц? Она уже обживается! Она сегодня вечером спросила, почему у нас в ванной нет полотенцесушителя получше и не пора ли поменять гарнитур на кухне!
— Она просто хочет помочь! Она привыкла, что всё должно быть идеально.
— Здесь мой идеал! — прошипела я. — Моя квартира! Я не хочу, чтобы кто-то здесь устанавливал свои порядки!
— Наша квартира, Лена! — голос его зазвенел. — Мы же семья! И моя мать — часть этой семьи!
— Часть семьи — да. Но это не значит, что она должна делить с нами нашу спальню! Фигурально выражаясь!
На следующее утро Галина Петровна уже вовсю хозяйничала на кухне. Мои крупы были пересыпаны в её стеклянные банки, мои половники и лопатки сменили своё местоположение, а на столе стоял странный травяной отвар, пахнущий аптекой.
— Леночка, ты не против, если я немного переставлю мебель в гостиной? — спросила она за завтраком. — Диван стоит неудачно, по фэн-шую сплошные помехи для денежного потока.
Я посмотрела на Дмитрия. Он уткнулся в тарелку с омлетом, который она ему приготовила — «как в детстве».
Так начались недели медленного удушья. Галина Петровна не просто жила с нами. Она внедрялась в каждую щель нашей жизни. Она комментировала наши привычки, наши покупки, то, как мы разговариваем друг с другом. Она могла войти без стука в нашу комнату, когда мы спали, чтобы «проветрить». Она перестилала наше бельё, потому что я делала это «не так». Дмитрий словно ослеп. Он видел, что я зажимаюсь, что угасаю, но всякий раз отделывался фразами: «Она не со зла», «Перетерпи», «Она же мама».
Однажды вечером я пришла с работы раньше обычного. Дмитрий задерживался. Галина Петровна сидела в гостиной с какой-то женщиной. На столе лежали какие-то чертежи.
— О, Лена, заходи! — оживилась свекровь. — Это Вера Семёновна, моя подруга. Она риелтор. Я просто показала ей планировку.
У меня похолодело внутри.
— Зачем?
— Да так, прикидываем варианты, — Вера Семёновна многозначительно улыбнулась. — Галина думает о будущем. Хорошая квартира, перспективная.
Я не стала ничего спрашивать. Всё и так стало понятно позже, когда, проходя в спальню, я услышала обрывок их разговора из кухни:
— …и потом, когда они переедут в твою трёшку, а это гнёздышко можно будет сдать за очень хорошие деньги. Или продать, добавить и купить что-то получше для вас всех. А пока я здесь присмотрю.
Я остановилась, прислонившись к стене. В ушах зазвенело. Они уже планировали мою жизнь. Мою квартиру. Моё будущее. Без моего ведома.
Взрыв произошел через неделю. Дмитрий, сидя за ужином, не глядя на меня, осторожно сказал:
— Лен, а ты не думала… Мама предложила интересную идею. Её трёхкомнатная квартира в центре, а наша здесь, на окраине. Если мы все переедем к маме, а эту сдадим… Экономия бюджета колоссальная. Да и маме не придется одной скучать.
Галина Петровна сидела с невозмутимым видом, попивая чай. Я отложила вилку. Руки дрожали.
— То есть, — сказала я тихо, — вы с мамой уже всё решили за меня?
— Лена, не драматизируй! — Дмитрий нахмурился. — Мы просто обсуждаем варианты! Для общей пользы!
— Для общей пользы? — мой голос сорвался на крик. — Это моя квартира! Я её покупала! На свои деньги! До того, как выйти за тебя! И я никуда из неё не собираюсь! И тем более не собираюсь её сдавать или продавать, чтобы финансировать ваши семейные планы!
Наступила мёртвая тишина. Галина Петровна поставила чашку с глухим стуком.
— Твоя квартира? — прошипела она. — А мой сын? Он что, здесь временный постоялец? Вы живёте вместе, вы семья! Всё должно быть общее! А ты строишь из себя хозяйку! Невестка, я отдала тебе своего единственного сына!
— Вы его не мне отдали, Галина Петровна! Он не вещь! И эта квартира — не общая! Она моя! Прописка, ипотека, всё на мне!
Я посмотрела на Дмитрия, ища поддержки. Но его лицо было искажено обидой.
— И что, Лена? — спросил он ледяным тоном. — Мы что, по твоим бумажкам живём? По пропискам? Я для тебя просто прописанный тут человек?
— Нет! Но это не отменяет фактов!
— А факты таковы, — встряла Галина Петровна, — что ты не считаешь мужа равным себе. Ты всегда этим попрекала. Своей самостоятельностью. Своей квартирой.
Дмитрий встал, отодвинув стул с грохотом.
— Знаешь, а мама права. Ты всегда ставишь себя выше. «Моя квартира, мои правила». А я что? Я здесь на птичьих правах? И моя мать, получается, тоже лишняя?
— Я не говорила, что она лишняя! Я говорила, что не хочу, чтобы она здесь жила и диктовала свои условия! И чтобы вы вдвоём решали за меня и за моё имущество!
Он подошел ко мне вплотную. Его лицо было бледным.
— Так. Хорошо. Давай начистоту. Ты что, против моей мамы?
Этот вопрос повис в воздухе, тяжелый и ядовитый. В нём было всё: и манипуляция, и обида, и детская травма, и нежелание видеть суть проблемы.
Я посмотрела на него — на мужчину, которого любила. И вдруг до меня дошло: я стою одна против сплочённого дуэта. Против системы, где мои границы — оскорбление, а моя собственность — общая добыча.
Я сделала глубокий вдох. Внутри всё перегорело. Осталась только холодная, кристальная ясность.
— Нет, Дима, — сказала я тихо и чётко. — Я не против твоей мамы. Я — за себя. И ответ мой — нет. Никаких переездов. Никаких сделок. Эта квартира не будет продана и не будет сдана. И если для тебя «быть семьёй» — это значит безропотно отдать всё, что у меня есть, твоей матери, то нам не по пути.
Я повернулась и вышла из кухни. Сердце стучало где-то в горле. Я заперлась в спальне и села на кровать, глядя в темнеющее окно. Слышала за дверью приглушенные голоса — её язвительный шепот, его сдавленные возражения.
Они уехали той же ночью. Дмитрий, хлопая дверьми, собрал чемодан. Он не смотрел на меня. Галина Петровна на прощание бросила: «Разрушаешь свою семью из-за денег. Поздравляю».
Дверь закрылась. В квартире воцарилась оглушительная тишина. Я осталась одна. Совершенно одна. Но впервые за последние месяцы я могла дышать полной грудью.
Прошло несколько тяжелых недель молчания. Потом Дмитрий начал звонить. Сначала короткие, деловые звонки — оставить его вещи, о документах. Потом голос его стал мягче. Он пытался говорить о нас, но между нами всё так же лежал невысказанный камень преткновения.
Однажды он пришёл сам. Без предупреждения. Похудевший, усталый.
— Давай поговорим, — сказал он, стоя на пороге.
Я впустила его. Он прошел в гостиную, сел на диван, тот самый, который его мама хотела переставить по фэн-шую.
— Мама сняла квартиру, — сказал он без предисловий. — Уехала туда.
Я кивнула.
— Лен… Я… — он запустил руку в волосы. — Я понял, что был неправ. Я не должен был давить на тебя. Не должен был принимать её сторону, не думая о твоих чувствах.
— Ты не просто принимал её сторону, Дима. Ты требовал от меня пожертвовать тем, что мне дорого, ради её комфорта. Ты видел, как я задыхаюсь, и делал вид, что всё в порядке.
— Я знаю! — он посмотрел на меня, и в его глазах была настоящая боль. — Я привык, понимаешь? Привык, что мама всегда права. Привык, что её слово — закон. А когда ты появилась… Ты была другой. Сильной. Независимой. И мне это нравилось. Но когда столкнулись вы обе… Я испугался. Испугался её гнева, её обиды. И подумал, что с тобой-то всё проще, ты же сильная, ты выдержишь.
«Ты же сильная». Сколько женщин слышат эту убийственную фразу.
— Я сильная, чтобы строить свою жизнь, Дима. А не чтобы терпеть вторжение в неё.
— Я понял, — он прошептал. — Слишком поздно, но понял. Она… она уже нашла себе другую тему. Теперь хочет, чтобы я вложился в её новую квартиру. Потому что я «должен».
Мы сидели в тишине. За окном зажглись огни. Мой дом, моя крепость, была тихой и спокойной.
— Что мы будем делать? — спросил он наконец.
— Не знаю, — честно ответила я. — Я не могу забыть, как легко ты решил распорядиться моей жизнью. Доверие… его очень трудно вернуть.
Он кивнул, встал.
— Я не буду тебя торопить. И… я съехал от мамы. Снимаю маленькую студию. Научился готовить омлет. Не такой вкусный, как у неё, — он горько усмехнулся, — но зато мой.
Он ушел. Я не стала его останавливать.
Прошло еще два месяца. Он не давил, не требовал. Иногда звонил, иногда мы виделись, как старые друзья. Он изменился. Взрослел на глазах, отстаивая свою самостоятельность. Он больше не бросался выполнять мамины поручения сломя голову.
Однажды вечером он пришёл с пиццей и новым фильмом, который, как он знал, я хотела посмотреть.
— Можно? — спросил он на пороге, и в его глазах была не уверенность, а надежда.
Я посмотрела на него. На этого мужчину, который наконец-то начал бороться с драконами своего детства. Который учился уважать мои границы. Который, пусть с опозданием, но услышал меня.
— Можно, — улыбнулась я и впустила его.
Он зашел, аккуратно разулся, поставил еду на стол. Он не пытался сразу обнять меня, не делал вид, что ничего не случилось. Он просто был здесь. И это «здесь» было уже на новых условиях. На моих. И, возможно, на наших.
Галина Петровна изредка звонила ему, пыталась влиять, но он научился ставить её на место. Твёрдо, но без грубости. Я знала, что эта борьба не окончена. Но теперь я была готова к ней. Я защитила свой дом. И, возможно, этим спасла нашу любовь. А может, просто начала строить новую — более честную и равноправную.
Я налила нам чаю. Мой чай, из моих чашек, в моей квартире. Тишина, не нарушаемая ничьей критикой, была уютнее всех идеальных, по фэн-шую, интерьеров.