Дым полыни вился густыми кольцами, окутывая Ирину бледной пеленой. Я вела тлеющим пучком вокруг её головы, плеч, вдоль спины, читая старый заговор на изгнание. Слова лились низким, монотонным напевом, вплетаясь в горький аромат.
«Выйди, нечисть, из костей, из крови, из чрева…»
Ирина сидела неподвижно, лишь пальцы, вцепившиеся в край стула, выдавали ее напряжение.
«…отойди в места свои тёмные, в пустоты бесплодные…»
На подоконнике развалился Прошка и усиленно делал вид, что спит, но чуть дергающийся хвост выдавал его.
В углу комнаты, где стояла тень, воздух застыл. Шелби наблюдал. Я чувствовала его холодное, сфокусированное внимание.
«Не его страх, – мысленно доложил он. — Он… раздражён. Как оса, на которую подули. Но не более».
Я уже знала, что одного окуривания будет мало. Этот паразит был стар и крепко врос в свою хозяйку. Полынь лишь щекотала его, но не выгоняла.
— Теперь отвар, — тихо сказала я, откладывая тлеющую полынь и беря с подноса глиняную чашу с тёмным, пахнущим зверобоем и полынью настоем. — Пей. Медленно.
Ирина взяла чашу дрожащими руками, сделала глоток и скривилась от горечи. Но затем выпила залпом, до дна. Почти сразу её лицо покрылось мелкой испариной, а губы посинели.
— Холодно, — прошептала она, ёжась. — До костей…
Это был хороший знак. Значит, отвар достиг цели и паразит зашевелился.
— Ложись на пол, — скомандовала я, расстилая на деревянных половицах грубый холст. — На спину.
Она послушно опустилась, и я поставила между её босых ног медный таз с чистой родниковой водой. В жестяной кружке над свечой уже плавился воск, распространяя сладковатый запах.
— Что бы ты ни чувствовала, не двигайся, — напомнила я, зачерпывая первый ковш жидкого воска. — И не кричи.
Первый поток горячего воска упал в воду с глухим шипением. Ирина вздрогнула, но сдержалась. Я читала отсекающую молитву, глядя, как на поверхности воды формируется первая восковая фигура — бесформенный, рваный комок.
— Идёт, — мысленно подтвердил Шелби. Его голос прозвучал напряжённо. «Осторожно, он пытается утянуть её с собой… Тянет её сущность за собой, как якорную цепь».
Перед глазами поплыли картинки:
Лето в том году выдалось на редкость душным и засушливым. В избе Анисьи, жены лесника Степана, стоял тяжёлый, неподвижный воздух, пахнущий кислым молоком и болезнью. Её второй ребёнок, мальчик, появившийся на свет всего две недели назад, не переставал плакать. Не кричать, а именно плакать — тихим, монотонным, надрывающим душу писком, словно комар, попавший в паутину.
Повитуха, бабка Арина, только качала головой, отходя от зыбки.
— Не к добру, Анисья. Дитя не к добру. Слишком тихий, слишком бледный. И глаза… Взгляд у него тяжёлый, недобрый, как у старика, который жил долго и повидал всякое.
Степан, уставший после долгой ходьбы по угодьям, лишь отмахивался. Но Анисья чувствовала. Она чувствовала, как этот тихий плач высасывает из неё последние силы. Как по ночам к зыбке подползают тени, и плач на время затихает, сменяясь довольным, тихим чавканьем.
Испуганная, она тайком от мужа сбегала к знахарке. Та, взглянув на младенца, перекрестилась и сказала прямо:
— Это не дитя твоё, Анисья. Это подменыш. Либо дух голодный в образе младенца вселился, чтоб питаться тобой, пока ты не умрёшь. Его нужно отнести туда, откуда пришло, и оставить. Или…
Она не договорила, но Анисья всё поняла. Вернувшись домой, она застала мужа в страшном гневе — корова, которую Степан любил, пала, и птица стала гибнуть. А рядом с её трупом, в пыли, были видны крошечные, младенческие следы.
— Колдовство! — закричал Степан, глядя на зыбку с ненавистью. — Ведьмино отродье!
Той же ночью, когда в доме стало тихо, Анисья, обезумев от страха и отчаяния, взяла подушку…
Утром Степану она сказала, что дитя умерло само, задохнулось. Хоронить на кладбище такое дитя — грех и опасно. Решили тайком, чтобы никто не узнал, захоронить его в каменном полуподвале старого амбара, на краю их же участка. Сложили из камней подобие колыбельки, положили туда свёрток, а сверху поставили старую, уже никому не нужную деревянную зыбку.
Но уйти оказалось не так просто. Голодный дух, нашедший себе пристанище, не желал покидать свой новый дом. Он остался там, в темноте и сырости, привязанный к своим детским косточкам. И стал ждать, изводя всех, кто был в доме. Ждать новую мать, которая придёт, проявит к нему интерес — пусть даже просто взглядом. Чтобы снова начать кормиться. Сначала её страхами, потом её силами, а потом — самой её жизнью и будущим её рода.
Картинки отступили. Я продолжила ритуал. Второй ковш. Третий. Воск ложился теперь длинными, тонкими струйками, свиваясь в подобие щупалец. Ирина застонала, её тело напряглось в дуге. Холст под ней стал влажным — это выходил не её пот, а липкая, чужая влага.
— Держись! — резко сказала я ей, когда полилась четвёртая порция. — Он почти вышел!
В воздухе запахло тлением и холодной гнилью. В тазу воск закрутился воронкой, образуя уродливую, многощупальцевую форму.
— Сейчас! — скомандовал Шелби. — Режь!
В ту же секунду ледяной ветер рванул по комнате, заставив пламя свечей затрепетать. Я взмахнула рукой с ритуальным ножом и перерезала почти прозрачную, едва видимую нить. Раздался звук, похожий на лопнувшую струну, и тихий, пронзительный визг, затухающий в никуда.
Ирина обмякла на холсте, рыдая беззвучно, всхлипывая и кашляя. Воздух в летней кухне стал чистым и лёгким. В медном тазу в воде лежал тёмный, покрытый странными наростами кусок воска, похожий на уродливого младенца с двумя головами.
Я тяжело дышала, опираясь о стол. Это заняло не так много времени, но я чувствовала себя так, будто провела весь день, вскапывая огород на жаре.
— Всё, — выдохнула я, глядя на плачущую женщину. — Всё кончено. Он ушёл.
Я опустилась на стул и слушала, как тихие рыдания Ирины сменяются ровным, исцелённым дыханием. Воздух в летней кухне был чистым, почти прозрачным. Даже дым от тлеющей полыни утратил свою горькую едкость, превратившись в лёгкую, почти невесомую дымку.
— Всё, — повторила я тише, обращаясь уже не столько к ней, сколько к самой себе. — Всё кончено.
Из угла донёсся тихий, одобрительный вздох. Шелби проявился около печки, засунув руки в карманы дорогих брюк. Клиентка его не видела. На его лице играла странная, почти задумчивая улыбка.
— Неплохо, — произнёс он, кивая на застывший в тазу восковой слепок. — Очень экспрессивно получилось. Особенно в момент обрыва связи. Чувствовался накопленный за век негатив.
Я бросила на него усталый взгляд, но промолчала. Сейчас даже на его колкости не было сил.
— Что с этим делать? — Ирина приподнялась на локте, с опаской глядя на тёмный комок в воде. В её глазах уже не было ужаса, лишь глубокая, вымотавшая усталость и осторожность.
— Уничтожу, — просто сказала я. — Огонь и соль. Чтобы и пепла не осталось. Не переживай, у меня свои методы. Давай я помогу тебе встать.
Протянула ей руку и помогла подняться с пола, усадила на диван.
— И еще… — я подошла к шкафчику и достала заранее приготовленную маленькую деревянную коробочку, — тебе вот это.
В коробочке лежал зашитый в холщовый мешочек корень дягиля, перевязанный красной шерстяной нитью. На ткани мешочка был нанесен рунный став, который я быстро активировала при помощи пламени свечи.
— Носи это на шее сорок дней. Снимай только в бане. Он поможет тебе восстановить силы, которые он у тебя высосал. И… — я запнулась, подбирая слова, — вернёт твоему телу память о том, что оно может давать жизнь. А не только терять её.
Ирина взяла коробочку, прижала её к груди, и слёзы снова потекли по её лицу, но теперь это были слёзы облегчения.
— Спасибо, — прошептала она. — Я… я ничего не чувствую. Ту пустоту. Её нет.
— Она и не должна быть. Теперь это место заполнится тобой самой. Твоими силами, твоими мыслями, твоей жизнью.
Ирина попыталась встать, но покачнулась и плюхнулась обратно на диван.
— Можешь переночевать здесь. Сейчас я только все уберу, - сказала я, с жалостью посмотрев на нее.
Ирина кивнула, слишком слабая, чтобы спорить. Её веки уже смыкались, тело, наконец расслабленное, требовало отдыха после долгого напряжения.
Пока она дремала, завернувшись в плед на диване, я занялась очисткой. Тёмный восковой слепок я аккуратно завернула в холщовую ткань. Этот свёрток предстояло сжечь в огне на рассвете, когда солнце только начнёт подниматься, чтобы его энергия окончательно рассеялась в новом дне. Соль с пола собрала и выбросила за калитку. Остатки отвара вылила под старое дерево там же за забором — земля примет и нейтрализует.
Копирование и растаскивание по другим социальным сетям запрещено автором Потаповой Евгенией и законом об авторском праве.
Потом окурила комнату свежей полынью и зверобоем, смыла с пола следы ритуала, вылила отвар. Каждый предмет, каждый уголок нужно было вернуть в состояние чистого, нейтрального покоя.
Шелби наблюдал за моими движениями, не предлагая помощи. Его присутствие было подобно лёгкому фону — не мешая, но и не оставляя меня в полном одиночестве.
— И после всей этой титанической работы ты ещё и убираешь? — поинтересовался он, пока я вытирала медный таз. — Не проще ли щелчком пальцев? Я бы мог…
— Нет, — отрезала я, не глядя на него. — Это часть процесса. Мои руки должны знать, что работа завершена. Мои глаза должны видеть чистоту. И мой дом должен снова стать просто домом, а не операционной.
Когда в летней кухне снова запахло только травами, дровами и воском, я подошла к дивану. Ирина спала глубоким, исцеляющим сном. Я поправила на ней плед и на всякий случай очертила вокруг дивана едва заметный круг из той же четверговой соли — на случай, если какие-то остаточные эманации решат потревожить её покой.
— Перестраховщица, — сказал он с усмешкой.
— После такого гостя — да, — парировала я. — Её защита сейчас тоньше лепестка. Лучше перебдеть, чем недобдеть.
Шелби задумчиво кивнул.
— Мастерство есть мастерство. Признаю. Хотя, должен заметить, зрелище было куда менее эффектным, чем наша предыдущая вылазка. Ни огня, ни взрывов, только воск, травы и одна перерезанная ниточка.
— Настоящая работа редко бывает зрелищной, — пожала я плечами, тщательно моя руки под краном. — Она просто делается.
— Интересное дело, — задумчиво произнёс он. — Вытягивать болезнь, как занозу. Грязно, утомительно, но эффективно. Почти как искусство.
— Это не искусство, — устало поправила я его, начиная собирать инструменты. — Это ремесло. Иногда — тяжёлое и неприятное. Но кому-то ведь нужно это делать.
— И ты рада, что этот «кто-то» — ты? — в его голосе снова зазвучала привычная лёгкая насмешка.
Я посмотрела на пустой таз, где ещё недавно лежало воплощение вековой боли.
— Да, — честно ответила я. — Рада.
Потому что в тишине вечера, в чистом воздухе и в тихом биении собственного сердца я чувствовала покой. И это стоило всей потраченной утром силы.
Я притушила свет, оставив только одну свечу, и вышла, прикрыв за собой дверь.
На кухне главного дома меня ждал чайник и мои мысли. Вечер подходил к концу. Еще одна битва была позади. Впереди была тихая ночь, спящая в летней кухне женщина с оберегом на шее и слабый, но упрямый росток надежды, который только предстояло взрастить.
Автор Потапова Евгения