Часть 9. Глава 151
Воздух в ординаторской отделения неотложной помощи был густым и многослойным, как археологический срез чужих бед и маленьких врачебных радостей. Въедливый, стерильный запах антисептика, казалось, пропитал сами стены, но сегодня к нему примешивался уютный, домашний аромат свежего хлеба. Это кто-то из ночной смены успел забежать в буфет и принес ещё теплые, румяные булочки, ставшие молчаливым символом короткой передышки.
Ольга Комарова, новый сердечно-сосудистый хирург, сделала небольшой глоток остывшего чая из пластикового стаканчика и мысленно усмехнулась. Здесь, в этом эпицентре человеческой боли и надежды, где работа врача сравнима с позицией в авангарде, даже самые простые вещи приобретали особую ценность. «Почти как там, в госпитале», – подсказала память.
Врач наблюдала за коллегами, впитывая атмосферу своего нового места работы. В ординаторской царила вечная дипломатия маленького, сплоченного коллектива. Одна кружка на троих порождала шутливые споры о принадлежности растворимого кофе, где каждый с непоколебимой уверенностью отстаивал право на свою дозу кофеина.
Главная медсестра Катя Скворцова, миниатюрная женщина с удивительно сильными руками, священнодействовала над стареньким тонометром, возвращая его к жизни при помощи мотка синей изоленты – акт почти религиозного ремесла в условиях вечного дефицита. «Одно из ведущих медицинских учреждений России, называется, а тонометры поставляют раз в год, да и то умолять надо», – проворчала Катя, не отрываясь от своего занятия.
– Ну зачем вы так, Екатерина Дмитриевна? – спросила молоденькая доктор Ольга Великанова, недавно окончившая ординатуру. – Просто технологии вперёд шагнули, а материалы за ними не поспевают.
– Поговори мне еще, умная такая, – беззлобно хмыкнула старшая медсестра.
У окна, в единственной точке, где капризный больничный Wi-Fi проявлял милость, застыл молодой доктор Денис Круглов. Он пытался одновременно загрузить результаты КТ с контрастом и посмотреть прогноз погоды, балансируя на грани двух реальностей – рабочей и личной. На жесткой каталке, свернувшись калачиком под тонким одеялом, дремал не пациент, а измотанный ночным дежурством санитар – Михаил по прозвищу Добрыня, которого никто не решался будить. Само собой, не дело младшему медперсоналу в ординаторской почивать, но этот неутомимый и очень сильный труженик выполнял такой объём работы, что ему многое позволялось. К тому же характером был удивительно кроток и добр, никогда ни с кем не конфликтовал.
Этот островок хаотичного, но по-своему гармоничного быта был хрупок, как тонкий лед. Ольга это знала, чувствовала каждой клеткой. Ее собственный опыт, выкованный в дыму и грохоте прифронтового госпиталя, научил ценить такие моменты затишья. Там, где работала она, под началом военврача Дмитрия Соболева, каждая минута тишины была на вес золота. В памяти всплывали бесконечные потоки раненых, которых доставляли прямо с поля боя, запах гари и крови, который не мог перебить никакой антисептик, и короткие, рубленые команды Соболева: «Комарова, в первую операционную, осколочное в грудной клетке, гемоторакс, быстро!»
Там не было чая и булочек, – только короткие передышки, когда удавалось добежать до столовой и что-нибудь перехватить, заботливо приготовленное поварихой Марусей и ее сослуживицами. Здесь было иначе, но суть оставалась прежней: умение смеяться и пить чай между вызовами, до первого резкого сигнала, обрывающего покой.
И он прозвучал. Пронзительный звонок из регистратуры разорвал утреннюю дремоту. Денис, стоявший ближе всех, схватил трубку.
– Круглов, слушаю... Да... – принято!
– Денис, что там? – спросила Ольга.
– Мужчина, шестьдесят два года, загрудинные боли, иррадиация в левую руку. Давление девяносто на пятьдесят, пульс сто тридцать, слабый. ЭКГ пленку передали – элевация сегмента ST. Похоже на острый инфаркт миокарда. «Скорая» будет через три минуты.
– Готовьте противошоковую. Денис Владимирович, пациент ваш, – распорядилась Комарова на правах старшего врача.
Три секунды. Ровно столько понадобилось, чтобы мир ординаторской свернулся, как театральная декорация. Булочки, смех, споры о кофе – всё было поставлено на паузу и отложено до лучших времён. Каждый, словно по невидимой команде, оказался на своем месте, облаченный в броню профессионального спокойствия. Ольга поставила свой недопитый чай на подоконник и подумала, что жизнь отделения неотложной помощи, – это не только про боль, но и про этот вечно остывающий чай, который так и не успеваешь допить.
Первым у доктора Комаровой поступил мужчина сорока одного года. Он вошел сам, тяжело переставляя ноги и бережно прижимая руки к необъятному животу. Движения его были замедленными и осторожными, словно он нёс ценный, но хрупкий груз. Пациент продвигался по приемному отделению так, будто пересекал минное поле, и каждое приземление стопы отдавалось тревожной вибрацией в его переполненном теле. Лицо, хмурое и осунувшееся, выражало вселенскую скорбь, а каждая морщинка, казалось, говорила о невыносимом страдании, обрушившемся на него, одинокого и несчастного.
– Доктор, мне очень плохо, просто невыносимо, – простонал он, обращаясь к Ольге, которая вышла ему навстречу. Голос его звучал глухо, будто доносился из бочки. Мужчина попытался улыбнуться, чтобы показать свою вежливость, но вышло это скорее как гримаса предсмертной муки.
– Что случилось? – ее голос был ровным и спокойным, как и подобает врачу. Да и чего волноваться? Для неё происходящее не явилось чем-то из ряда вон выходящим. Наблюдала подобное в зоне боевых действий: классический случай «гастрономического преступления». Некоторые бойцы, изголодавшись после нескольких дней сидения в окопах и блиндажах, когда питаться приходилось одними сухпайками, да и то урезая себе рацион из-за их нехватки, потом набрасывались на пищу.
– Ел на ночь, – признался мужчина с печальным видом.
Ольга смерила его взглядом. Живот пациента напоминал туго натянутый барабан, а пуговица на рубашке, казалось, находилась в состоянии боевой готовности, готовая в любой момент выстрелить и пробить потолок. Казалось, еще секунда, натянувшаяся до предела ткань лопнет, и комната огласится громким треском. Взгляд мужчины перемещался с живота на Ольгу и обратно, в нём читалась смесь стыда и мольбы. «Почему люди считают, что могут запихнуть в себя содержимое холодильника, а утром проснуться Аполлоном?» – мелькнуло в голове у Комаровой.
– Что именно вы ели? Пожалуйста, опишите свой ужин максимально подробно, это важно для постановки диагноза. Начните с первого блюда и заканчивайте последним. Не пропустите закуски.
– Да ничего особенного… – страдальчески вздохнул мужчина. – Просто засиделись немного. Сначала был борщ, три половника, не больше, потом окрошка… за ней три бутерброда с колбасой и два с салом... чтобы не чувствовать голода ночью. Жена тортик испекла, ну как тут откажешься… Я только два кусочка взял, честное слово, небольших. Наполеон. Очень уж она старалась.
– А дальше? Это всё?
– Потом... потом я решил, что надо бы это всё «закрепить» чем-то полезным, – пробормотал он, опуская глаза. – Вспомнил, что в холодильнике стояла кастрюля с макаронами по-флотски. Я съел их из принципа – чтобы не испортились.
– А когда боль почувствовали? Сразу после еды? Или через какое-то время?
– После арбуза, – сокрушенно закончил он. – Весь арбуз. Килограммов пять. Он был такой сладкий, и я не смог остановиться. В нём, знаете, много воды… Он как-то не поместился.
Ольга едва заметно приподняла бровь, сдерживая улыбку. «Воды много, – мысленно отметила она. – И всё это теперь требует срочной эвакуации. Настоящий гастрономический коллапс. Он побил все рекорды этой недели».
Доктор Комарова направила пациента в смотровую, где уже ждала Катя Скворцова с аппаратом УЗИ. Пока пациент с кряхтением и стонами укладывался на кушетку, которая скрипнула под его весом с угрожающим звуком, старшая медсестра уже обработала датчик гелем. Пока он скользил по напряженному животу, звуки, доносившиеся изнутри, были настолько выразительными, что Скворцова не выдержала:
– Вас там слышно даже без аппарата. Такое чувство, что у вас внутри не желудок, а целый симфонический оркестр, играющий на ударных! – Катя на секунду отошла от аппарата, чтобы подавить приступ смеха, прикрыв рот рукой. – Особенно хорошо слышны басы из борща и соло на струнных от арбуза.
Доктор Комарова, старательно сдержав смех, изучая изображение на мониторе, на котором кишечник выглядел, как карта боевых действий, задала ключевой вопрос:
– Мы видим серьезный застой. Может, клизму попробуем?
Пациент трагично закатил глаза, его взгляд молил о пощаде. «О нет, только не это», – беззвучно прокричал он глазами. Вселенская скорбь сменилась паникой. Мужчина попытался привстать, но не смог, и сдался на милость доктора.
– Доктор, давайте всё, что угодно, только не это. Может, новый живот пересадите? Или, может, есть какое-то волшебное лекарство, одна таблеточка? Может, я смогу отработать это? Умею быстро печатать на клавиатуре!
– К сожалению, волшебных таблеток от переедания пока не изобрели, – спокойно ответила Ольга. – Мы будем действовать по протоколу, и он предусматривает все доступные методы. Это самая быстрая и эффективная помощь, и вам сразу станет легче. Договорились?
Пациент, поняв, что торг неуместен, слабо кивнул и закрыл глаза, готовясь принять страшный удар судьбы-злодейки.
Через пару часов он вышел из процедурной. Буквально выпорхнул из дверного проёма. Его походка была легкой, а на лице блуждала счастливая, просветленная улыбка. Наконец-то снова смог увидеть свои ноги! Руки, которые раньше бережно прижимались к животу, теперь свободно болтались, а рубашка висела, будто на вешалке. Проходя мимо Кати, он с чувством произнес:
– Теперь я знаю, что такое вторая жизнь. Вы мой ангел-хранитель, доктор! И вы, сестра, тоже! – обратился он к Скворцовой. – Я обещаю, никогда больше! Только кефир и салат!
Ольга же, закрывая его карту, сделала короткую, но исчерпывающую запись: «Переел. Выжил. Просветлел». Краткость – сестра таланта, особенно в конце ночной смены. Не успела она закрыть карту предыдущего, пациента, которого про себя прозвала «опустошителем холодильника», как в отделение ворвалась встревоженная молодая женщина, поддерживая под руку свою пожилую мать. Резкий переход от фарса к трагедии – вот что было настоящей нормой для места, куда она устроилась работать, – это осознание также пришло к доктору Комаровой.
– Мама засыпает и будто забывает дышать, – сбивчиво объяснила женщина, едва переводя дух.
Ольга тут же переключилась. Юмор и ирония предыдущего случая улетучились, уступив место предельной концентрации. Она почувствовала тот самый, острый, привычный холод в груди, который всегда приходил перед лицом реальной опасности. Пациентке было семьдесят два года. Лицо бледное, дыхание едва заметное.
– Что было до этого? – спросила врач у дочери, помогая ей аккуратно усадить старушку на кушетку. – Как давно вы заметили эти паузы?
– Год назад мама перенесла инсульт. Пьет какие-то «мягкие капли для сна», которые сама себе назначила. Ночью я заметила, что у нее дыхание останавливается. Зову – она медленно отвечает, не сразу.
– Храп слышали?
– Нет, доктор, в том-то и дело. Она дышит тихо, а потом просто… пауза. Тишина. Иногда эта пауза длится, мне кажется, целую вечность. Я трясу её, пока она не сделает новый, судорожный вдох.
Комарова внимательно осмотрела пациентку. Язык движется, признаков обструкции не было. Дыхательные пути оставались свободными. Дыхание шло волнами: несколько глубоких вдохов, затем затихание и полная остановка на несколько секунд. Это было похоже на классический признак центрального апноэ сна – дыхание Чейна-Стокса. Мозг словно забывал посылать сигналы дыхательным мышцам. В этом и заключалась главная опасность: тело не пыталось побороть препятствие, оно просто получало команду «стоп». «Такое состояние часто встречается у пожилых людей, особенно с сердечно-сосудистыми заболеваниями в анамнезе», – вспомнилось Комаровой из какого-то учебника.
– Это может быть связано с сердцем или с последствиями инсульта, – объяснила Ольга дочери, подключая к пациентке кардиомонитор. – Нам нужно как можно быстрее понять причину, почему мозг перестает подавать команду «вдох». Мы сейчас сделаем ЭКГ, возьмем анализы и проверим все препараты, которые она принимает. Она проведет ночь под нашим наблюдением.