Рассказ основан на реальных событиях.
1942 год. Сталинград.
Шестилетний Витя Архаров держался за подол материнской юбки и не понимал, почему все бегут.
Ему сегодня исполнилось шесть лет, да только вместо подарков и вкусного пирога Витя видел обстрелы и немецкие самолеты, кружившие над его городом.
- Папа, папа, где наш папа? - плакал он.
- Витя, мы скоро будем с папой. А сейчас нам бежать надо, прятаться, - мать схватила его братишку Сашу на руки и велела Вите бежать впереди к подвалу одного из домов. Там, сидя в углу и прижимая к себе детей, Мария молилась, чтобы она с мальчишками смогла выехать из города в целости и сохранности.
Муж её, Трофим, был перевезен вместе с заводом на Урал, старший сын Владимир с первых дней войны на фронте. Мария подумала с тоской о своих средних детях Тане и Пете - их она отправила в деревню к бабушке, там будет безопаснее. При себе она оставила Витю и Саньку, с ними она и планировала поехать на Урал, а как война закончится, там и разберутся - коли Сталинград выстоит, значит будет куда вернуться, а может быть и Таню с Петей заберет на Урал и начнут они новую жизнь.
Но до Трофима надо было добраться, а чтобы это сделать - надо перейти Волгу по понтонному мосту под обстрелами.
Когда немного стихло, Маша с мальчишками бросилась к Волге, присоединившись к десяткам других людей. Саньку она привязала к себе, Вите наказала строго настрого держаться за неё и мальчишка осторожно ступал по понтонному мосту, цепляясь за её юбку. Он хотел плакать при виде молодых солдатиков, которые по этому же мосту перебирались на другой берег Волги, идя им навстречу. Он старался не смотреть на воду, но и глаза нельзя было закрыть - легко по мокрому понтону соскользнуть в воду.
И вдруг взрывы. Маша закричала, прижала к себе Саньку, а Витю протиснула вперед и держала одной свободной рукой. Она подгоняла мальчишку и молилась, чтобы поскорее это всё закончилось.
Наконец ноги ступили на берег, женщина с детьми упала на землю и они отползали подальше от воды, потому что сейчас обстреливали понтоны. Наконец они смогли добраться до временного лагеря на берегу, откуда была эвакуация.
****
На Урале не было и немцев, небо оставалось чистым не не слышно было гулов самолета, но был голод. Такой, от которого живот сводило судорогой.
Трофим работал на заводе по 16 часов в сутки. Приходил домой и буквально падал, тут же засыпая. Маша устроилась уборщицей, и для неё лучшей оплатой был кусок мыла или ломоть хлеба. Дети её слабели с каждым днем, особенно Саша. Женщина порой выла от душевной боли и отчаяния. Пайки, что давали на заводе, были ничтожно малы, не раз Трофим сам падал от голода прямо у станка.
- Трофим, что же нам делать? - она плакала, глядя на младшего сына. - Он уже даже не ходит, не улыбается, не разговаривает. А впереди зима. Если сейчас в этом проклятом городе есть нечего, то что будет, когда зима наступит?
- Что мне сказать тебе, Маша? - Трофим тяжело вздыхал. - Где сейчас легче? Вот мать писала из деревни, что всех кур уж съели, что в округе травы съедобной не осталось.
- У меня просто чувство безысходности, - вытерев рукой слезу, Маша уложила на кровать слабенького Саньку. Она укрыла его платком, а сама вышла на улицу. Глядя в небо, женщина молилась от всего своего сердца, но в душе не было ни надежды, ни веры в лучшее будущее.
Зайдя в дом, она подошла к Саньке, хотела было прилечь рядом с сыном, но вдруг почувствовала, что случилась беда. Он не дышал...
Её крики слышало все заводское общежитие. Соседка, вздрогнув, перекрестилась. Она сама потеряла недавно мать, но еще вчера, увидев Саньку, так и подумала - не жилец мальчонка. Витенька еще держится, хоть и ходит как тень, но вот двухлетка вообще плохой был.
Витя тяжело перенес потерю брата, он просыпался по ночам, искал Сашу по комнате и выходил в коридор. Звал, плакал, но никто ему не отвечал и лишь родители ласково успокаивая, укладывали его спать...
Так прошло несколько месяцев.
Когда Сталинград освободили, Маша с Витей вернулись домой. Только вот дома не было - вместо него обугленные балки, фундамент, да половину печки.
Они вернулись весной, было уже тепло и Машу с Витей и двумя детьми, которых она забрала из деревни, поселили в подвал, обещав подыскать им уцелевшее свободное жилье.
- Маша, может быть ты останешься в деревне? - уговаривала её мать. - Или детей хотя бы оставь.
- Мама, какой прок их здесь оставлять? У вас тут еще хуже, чем в разрушенном городе. Как и на Урале голод свирепствует. Там, в городе, я работать буду, мне хоть паек давать станут, и то еда. После того, как я Саньку потеряла, боюсь теперь. Нет уж, пусть со мной дети будут.
Людмила понимала страх дочери. Не хотелось думать о плохом, но коли вышло бы так, то Маша хоть проститься смогла бы. Господи, только бы остальные её внучата выжили!
- А как же Трофим? - спросила она.
- Трофим нужен на заводе, он остался там. Мама, ему будет легче без нас, к тому же никто его не отпустит. Ты лучше дай мне письма Володи, я их почитаю, - попросила она.
Вскоре Людмила принесла письма от старшего внука. Володя писал в деревню бабушке, потому что адрес матери на Урале не знал, да и в Сталинграде они из одного подвала в другой переселялись.
Маша сидела, читала письма и плакала. Володенька... Ему сейчас еще сложнее, чем им, но вот он пишет, что не голодают, что полевая кухня у них работает, и хоть этому мать была рада. Только бы выжил, быстрее бы прогнали немцев и её страна зажила бы как прежде.
****
Устроившись на работу, Мария ходила каждый день разбирать завалы. Сложно представить, как выживала женщина несколько месяцев с тремя детьми в Сталинграде после битвы.
В конце концов им дали дом на окраине города, рядом простиралось поле, в котором росла съедобная трава, была земля, где можно было что-то посадить, были и чащи неподалеку, откуда можно было приносить дрова.
И только обустроились, как вдруг новая беда - привезли её мужа Трофима, который был парализован.
- Что с ним? - со слезами на глазах спросила она двух худых парней, которые выгружали Трофима из полуторки и несли в маленький покосившийся домишко, где они теперь жили.
- Когда нам его передавали с поезда, сказали, что в кармане его рубашки записка есть от соседки. Достанете и прочитаете.
Когда Трофима положили на старую панцирную кровать, Мария, обливаясь слезами, достала из рубашки смятый листок, исписанный женским почерком.
"Маша, здравствуй. Надеюсь, что моя записка дойдет до тебя. Беда с Трофимом случилась, как ты видишь, а всё проклятое время, которого ему не хватает в сутках. Твой муж работал на износ, а когда не работал, то спал. Вот и в один злосчастный день он проспал работу и его вызвали на комиссию, где так позорили, что он рухнул прям в кабинете. Его парализовало. Ты держись, Маша, тебе сейчас непросто, я помню, ты говорила, что у тебя еще есть дети, а старший на фронте. Но теперь у тебя еще и немощный Трофим. Только сил могу тебе пожелать и стойкости, чтобы всё вынести. Ваша бывшая соседка Надя."
Мария разрыдалась, глядя на своего мужа, что только и мог - это глазами вращать. Из этих его глаз лились беззвучные слёзы.
- За что ты так со мной, за что? - она открыла окно и закричала, глядя в небо, а потом упала на пол, потеряв сознание. Когда она пришла в себя и увидела Таню, Петю и Витеньку, встала, взяла себя в руки и поняла, что если она сломается, то жизнь четверых людей будет недолгой и мучительной.
****
Октябрь 1944 год.
Глядя на мужа, который лежал в домовине, Маша не знала, что больше чувствует - облегчение или же глубокую скорбь? Может быть, и то и другое? Но как же так может быть? Опустившись на колени, она прошепала:
- Прости. За все прости.
- Мама, - Таня подошла к ней и тихонько дотронулась до материного плеча. - Мама, пора.
- Пора... - она встала, обвела глазами детей и соседей и прошептала: - Сколько?
- Сколько что, Машенька? - спросила соседка Ирина.
- Сколько еще я буду хоронить своих близких? Сколько?
- Одному Богу ведомо, Маша, только Ему одному, - заплакала Ирина, получившая две похоронки на сыновей.
- А он есть, Ира? Коли был бы, такое не допустил.
Ирина ничего не сказала, она лишь тяжело вздохнула. Что толку спорить?
А пока Маше надо держаться стойко, ведь впереди еще будет немало трудных дней.
ПРОДОЛЖЕНИЕ