Глава 7: Решение
Две недели практики стали для Кати не просто отработкой по специальности, а настоящим испытанием на прочность. Город, где она училась, встретил ее серыми дождливыми днями, которые идеально гармонировали с ее внутренним состоянием. Общежитие опустело — большинство сокурсников разъехались по домам, и ее комната стала тихим убежищем, где можно было остаться наедине со своими мыслями.
Мысли эти были тяжелыми, путанными, как клубок змей. Слова Артема об аборте звенели в ушах днем и ночью, причиняя физическую боль. Она чувствовала себя преданной, одинокой и страшно испуганной. Но сквозь весь этот хаос эмоций пробивалось новое, незнакомое ей прежде чувство — инстинктивная, животная потребность защитить то, что росло внутри. Это была уже не абстрактная «проблема», а часть ее самой.
Она не могла пойти к врачу в своем городе. Слишком велик был риск, что кто-то узнает, шепнет знакомой, а новость дойдет до мамы. Она не могла вынести мысли о том, чтобы увидеть разочарование в их глазах раньше времени. Поэтому, стиснув зубы, она записалась на прием в женскую консультацию здесь, в чужом городе, где ее никто не знал.
Ожидание в очереди в сером, пропахшем антисептиком коридоре казалось пыткой. Она ловила на себе взгляды других женщин, казавшихся такими взрослыми и уверенными, и чувствовала себя маленькой девочкой, заблудившейся во взрослом мире. Когда загорелась над входом табличка "ВХОДИТЕ", сердце заколотилось с такой силой, что она боялась, что его услышат.
Прием прошел как в тумане. Врач, уставшая женщина лет пятидесяти, задавала стандартные вопросы, ее лицо не выражало никаких эмоций. Осмотр… Катя смотрела в потолок, стараясь ни о чем не думать, боясь даже дышать. Потом она снова сидела в кабинете перед врачом, та изучала бумаги, что-то быстро записывала в ее медицинскую карту.
— Вы беременны, — голос доктора был ровным, профессиональным. — Срок — семь-восемь недель. Что будете делать? Сохраняем или…?»
Вопрос повис в воздухе. Врач смотрела на нее поверх очков. И в этот миг вся нерешительность, весь страх, все сомнения Кати куда-то испарились. Из самых глубин ее существа поднялось что-то твердое, несокрушимое, о существовании чего она даже не подозревала. Это была не просто решимость, это было знание.
— Буду рожать — прозвучал ее собственный голос, и она сама удивилась его твердости и уверенности. В нем не было и тени сомнения.
Врач кивнула, сделала пометку в карте и начала рассказывать что-то про анализы, витамины, режим. Катя почти не слышала. Внутри нее бушевала буря облегчения и счастья. Она приняла решение. Ее решение. Не Артема, не родителей, а ее собственное. И это чувство было потрясающим, дающим силы.
Она вышла из поликлиники, на улице светило солнце, она подняла голову и улыбнулась, как будто груз предыдущих дней свалился с нее, с ее решением оставить ребенка. Она не хочет аборта, а Артему скажет, что уже поздно.
Вернувшись в пустую комнату в общежитии, она прилегла на кровать и положила руку на еще плоский живот. Теперь все было по-другому. Страх никуда не делся, но его затмила странная, всепоглощающая любовь к этой крошечной, невидимой жизни. Она уже любила ее. Безусловно и безоговорочно. Это была ее кровиночка, ее самая большая тайна и ее самое главное сокровище. Пусть будет тяжело, пусть будет страшно, но она никому не даст его в обиду. Никому.
И тогда, лежа в тишине, она вдруг с абсолютной, неопровержимой ясностью поняла: у нее будет сын. Она не просто хотела этого — она знала. Ее папа всегда мечтал о сыне, но родились две дочки. «Значит, будет внук, — подумала Катя с легкой улыбкой. — Продолжатель рода. Он будет так счастлив». Эта мысль согревала ее, придавала ее решению еще больше правоты.
Оставшиеся дни практики пролетели в новом для нее режиме. Она старалась правильно питаться, много гуляла, избегала тяжестей. Ее внутренний монолог изменился. Теперь она не спрашивала себя «что делать?», а строила планы. Как сказать родителям? Как сочетать материнство с учебой? Она была уверена: все получится. Она заставит это получиться.
Возвращение домой было наполнено новым смыслом. Она везла с собой не только отчет о практике, но и свою тайну, свое решение, свою маленькую, растущую надежду. Город, родительский дом, комната — все выглядело прежним, но она-то изменилась навсегда.
Встреча с Артемом состоялась на следующий день. Он пришел к ней, когда родителей не было дома. Лицо его было напряженным, он избегал ее взгляда.
Они сидели в гостиной, между ними лежала пропасть невысказанного. Несколько минут тягостного молчания.
— Ну как? — наконец спросил он, не глядя на нее. Его голос был хриплым. — Когда аборт?
Катя посмотрела на него. Она видела его страх, его растерянность, его желание просто «решить проблему» и вернуться к прежней, понятной жизни. И в этот миг она не чувствовала к нему ни злости, ни обиды. Только легкую грусть и бесконечную жалость. Он был так мал и испуган перед лицом того, что казалось ей теперь таким естественным и великим.
Она сделала глубокий вдох, положила руку на живот, будто искала защиты и силы у своего сына.
— Уже нельзя, — сказала она тихо, но очень четко. — Срок большой.
Он поднял на нее глаза. В них мелькнуло недоумение, а потом — паника. Он, казалось, ждал другого ответа. Ждал, что она, как и он, испугается, растеряется и согласится с его «разумным» выходом.
— Большой? — переспросил он. — Что значит большой? Сколько?»
— Семь-восемь недель, — ответила Катя. Она не стала уточнять, что для аборта это еще не критический срок. Для нее этот срок был уже критическим. Для нее это был ее сын.
Артем замер. Он смотрел в пол, его лицо было задумчивым. Видно было, как в его голове крутятся мысли, одна страшнее другой. Мать. Работа. Учеба. Деньги. Соседи. Что скажут люди. Все это бурей проносилось в его сознании, не оставляя места для простой мысли о ребенке.
Прошла еще одна вечность. Катя ждала, зная, что сейчас прозвучит что-то очень важное. От чего будет зависеть если не все, то очень многое.
Он поднял голову. В его глазах была не любовь, не радость, а какая-то обреченная решимость, словно он соглашался на казнь.
— Тогда… тогда надо жениться, — выдавил он наконец. В его голосе не было ни капли романтики, ни надежды. Это была констатация тяжелой, неизбежной необходимости. Долга.
Катя смотрела на него, и сердце ее сжималось от боли. Она помнила его слова о любви, данные той майской ночью. Она мечтала о предложении, о красивом жесте, о счастье. А получила… приговор. «Надо».
Она понимала, что он делает это не потому, что хочет быть с ней и с их ребенком, а потому, что так «надо». Так положено. Так будет меньше скандала. Так правильнее с точки зрения того самого общества, мнения которого он так боялся.
Она могла бы сказать «нет». Могла бы гордо заявить, что справится сама, что не нуждается в браке по залету, в муже, который женится на ней из чувства долга и страха. Но она думала не о себе. Она думала о сыне. О том, что у него должен быть отец. О том, что в ее паспорте не должна стоять унизительная пометка «отец неизвестен». О том, что ее родители, каким бы ударом для них ни стала эта новость, хотели бы видеть ее замужем.
И она, глотая горький комок в горле, кивнула.
— Наверно… надо, — прошептала она.
Они сидели друг напротив друга, два ребенка восемнадцать и двадцати двух лет, только что принявшие одно из самых важных решений в своей жизни. Решение, в основе которого лежали не любовь и взаимопонимание, а страх, давление обстоятельств и молчаливое отчаяние. Между ними лежал невидимый, но уже ощутимый ребенок, который должен был стать связующим звеном, но пока ощущался лишь как неподъемный груз.
Артем встал.
— Ладно… Я пойду. Мне нужно… мне нужно подумать. Как все организовать. Сказать матери… — он поморщился, произнося последнее слово.
Он ушел, не обняв ее, не поцеловав. Просто вышел за дверь, оставив ее одну с ее решением, с ее сыном и с тяжелым предчувствием, что самое трудное еще впереди. Битва за их будущее, за их маленькую семью, только начиналась. И главным врагом в этой битве была не бедность и не осуждение окружающих, а страх и неверие самого Артема, которые, как ядовитые корни, уже глубоко вросли в его душу.
Если вам понравилось, нажимайте пальчик вверх и подписывайтесь на мой канал...