Новое жилье Лизы состояло из шестнадцати квадратных метров, пахнущих старым деревом, вареной картошкой и вечно подтекающим краном на кухне. Квартира в хрущевке на окраине города была точной противоположностью стерильной роскоши ее прежней жизни. И в этом был ее главный кайф! Хотелось, чтобы ничего не напоминало о прошлой жизни.
Денег после оплаты первого месяца и задатка оставалось в обрез. Но даже эти последние крохи Лиза решила потратить не только на макароны и дешевые сосиски, но и на обустройство своего логова. Секонд-хенд стал для нее сокровищницей. За копейки она купила кружевную скатерть в стиле ришелье. Ею она накрыла старый, потертый стол. Нашла занавески в мелкий цветочек, которые, даже постиранные, отдавали легким запахом чужой жизни, но она развешала их с торжеством. И главная находка — маленькая фарфоровая статуэтка - девочка с крыльями стрекозы за спиной и наивным, доверчивым лицом. Фигурка девушки-стрекозы стояла теперь на подоконнике, первый страж ее крепости.
Каждый вечер, заваривая самый дешевый чай, Лиза смотрела на эти вещи и чувствовала, как внутри растет сила. Это был «её» выбор. Её кружева. Её стрекоза. Никто не имел права сказать, что это безвкусно или ненужно.
Она с головой ушла в работу. Ретушь для Сергея приносила хоть и небольшой, но стабильный доход. Подработки с коммерческих съемок были пока не большие, но она верила в сарафанное радио, что довольные клиенты расскажут о ней своим друзьям.
А еще её хотелось настоящего творчества! Не за деньги, а для души. Научиться видеть и передавать чувства и важные вещи. Её собственный проект, «Стрекозиный взгляд», обрел новое, дерзкое направление. Она начала цикл «Невидимки».
Ее объектив теперь искал тех, кого люди привыкли не замечать: стариков, ночующих в подземных переходах, вечно пьяных дворников, женщин с потухшими глазами, торгующих у метро дешевым трикотажем.
Она не снимала их с жалостью. Жалость была дешевой монетой, которую бросали, чтобы поскорее пройти мимо. Лиза пыталась поймать в их глазах, в морщинах, в позах — отсвет уцелевшей личности, историю, которую город предпочел забыть.
Иногда она просто щелкала их издалека, но лучшие кадры получались, когда она начинала с ними разговаривать, узнавать их истории. И Лиза проникалась сердцем к каждому человеку. Ей хотелось не просто показать их лица, а помочь им. Но как? Раздавать мелочь было унизительно и бессмысленно. И тогда у нее родилась идея.
Она начала расспрашивать тех, кто выглядел более уверенно, чем товарищи по несчастью: «А где вам помогли? Куда можно обратиться?»
Ответы складывались в мозаику городского милосердия, невидимую для тех, кто ходит по асфальту, не глядя под ноги.
От бывшего шофера Сашки, потерявшего ногу и волю к жизни после аварии, она узнала о ночлежке у вокзала. «Там жестко, но крыша есть. И суп горячий дают. Главное — документы не терять, а то не пустят».
От женщины с трясущимися руками и ясными, печальными глазами бывшего учителя она услышала о столовой при храме Святой Елизаветы. «Там батюшка Анатолий, он не читает морали. Просто кормят. И иногда врач приходит. Мне там... спокойно».
От молодого парня с обветренным лицом, спившегося ветерана чеченского конфликта, она получила самый ценный совет: «Есть центр «Возвращение». Они не просто кормят. Они с документами помогают, работу ищут. Я там дворником устроился, на полставки. Но это уже что-то».
Лиза завела отдельный блокнот. Он быстро заполнялся и превратился в «Карту невидимок» — не географическую, а карту надежды. С адресами и пояснениями: где кормят, где дают приют или работу.
Однажды она распечатала на принтере в фото-студии два десятка листков с самой важной информацией. Сергей был в курсе её идеи и поддержал. Подходя к своим «моделям», она теперь протягивала не только булку хлеба, но и этот листок.
— Это... адреса. Где можно поесть, помыться, к врачу сходить, — робко объясняла она.
Люди, потерявшие себя в этой жизни, «невидимки», брали листки с недоверием, читали, и в их глазах загоралась незнакомая Лизе искра — не благодарности за подачку, а интереса, осознания, что выходов больше, чем один.
Пожилой мужчина, которого все звали Дедушка-Часовой, долго смотрел на распечатку, потом на Лизу.
— Спасибо, дочка, — хрипло сказал он. — Обычно нам или монетку сунут, чтобы совесть заговорила, или сквозь нас смотрят, как сквозь стекло. А ты... ты дала надежду! Ту самую удочку…
В этот момент Лиза поняла, что ее «Стрекозиный взгляд» обрел новое измерение. Он больше не просто фиксировал боль. Он предлагал путь к исцелению. И в этом была ее собственная, крошечная, но настоящая победа над хаосом и отчаянием — не только в их жизни, но и в своей.
Именно так она встретила Егора. С ним Лизу свел Дедушка-Часовой. Его все звали «Философ». Он жил на чердаке заброшенного дома и мог часами рассуждать о Сократе или распаде империй, попивая дешевый портвейн. Его лицо, испещренное морщинами и грязью, было невероятно выразительным. Лиза несколько дней выстраивала с ним контакт, принося ему булку хлеба и сигареты, прежде чем попросила разрешения на фотосессию.
Он согласился с королевским снисхождением. Они расположились в его «апартаментах» — на фоне облупленной кирпичной стены, украшенной граффити. Егор, в своей старой куртке, на бетонном обломке, как на троне. Лиза ловила ракурсы, щелкая затвором. Она снимала его руки, его пронзительный, трезвый взгляд, который вдруг проявлялся сквозь алкогольную пелену.
Лиза осторожно переставляла штатив, пытаясь поймать падающий сквозь дыру в потолке столб света, в котором кружилась золотистая пыль. В центре кадра сидел Егор. Он не смотрел в объектив. Он смотрел в окно, за которым прорастала молодая крапива, и его лицо было похоже на старую, потрескавшуюся фреску.
— Вам не холодно? — робко спросила Лиза, щелкая затвором.
— После девяностых не бывает холодно, — ответил он, не поворачивая головы. Его голос был глухим, как стук каблука по пустому подвалу. — Бывает пусто. А пустота не имеет температуры.
Лиза сделала еще кадр. Она ловила его профиль, освещенный закатным лучом, и думала, что видит не лицо человека, а карту разочарований.
— Вы... всегда так говорите загадками?
— Это не загадки, девочка. Это отчет. Краткий отчет о крушении империи. Моей личной и... общей.
Он медленно повернулся к ней. Глаза, серые и пронзительные, как шило, впились в нее.
— Ты застала развал СССР? Нет, ты была слишком мала. Ты не помнишь, как идеи витали в воздухе, гуще, чем эта пыль. Мы верили, что строим новый мир. Читали запрещенные книжки в коридорах института и чувствовали, что от наших слов зависит будущее. Я преподавал литературу. Учил их... — он кашлянул, — учил видеть за текстом душу. Что «Война и мир» — это не про войну, а про поиск смысла. Что Раскольников — не убийца, а заложник собственной теории. Мы думали, что вот-вот наступит эра гуманизма.
Он горько усмехнулся, и эта усмешка была похожа на скрип ржавой двери.
— А наступила эра падающих рублей и растущих цен. Мои самые талантливые ученики, вчерашние романтики, первыми бросились торговать на лотках. Джинсы, кассеты, что угодно. Они приходили ко мне и говорили: «Егор Иваныч, ваши Достоевские и Толстые не накормят». И я смотрел им в глаза и не видел там ни стыда, ни боли. Видел лишь азарт новой игры. Игру под названием «Выживание».
Лиза опустила камеру. Она слушала, завороженная.
— А что... вы?
— А я остался со своими книгами. В аудитории, где сидели три человека из тридцати. Остальные скупали акции МММ. Мир, который я считал реальным, оказался декорацией. Его свернули, как этот мой матрас, — он ткнул пальцем в свою свернутую постель в углу. — И под ним оказался голый, грязный пол. Вот эта самая реальность.
Он помолчал, глядя на свои руки, испачканные сажей и землей.
— Я мог бы, наверное, приспособиться. Стать мененжером по продажам книг, которые сам же презирал. Но... не смог. Это было бы похоже на то, как если бы садовник, любящий яблони, начал торговать пластиковыми фруктами. Не в обиду твоему мужу, — вдруг добавил он, и Лиза вздрогнула. Она никогда не говорила ему об Игоре. — Просто все они, эти новые хозяева жизни, для меня — торговцы пластиковыми фруктами. А я... я предпочел уйти в тень. К настоящей гнили, к настоящему ветру. Здесь, по крайней мере, все честно.
— А ты права. Жизнь стала холодной. Но это тишина. Она всегда холодная. А вот у Чехова в Мелихове… там была теплая тишина. Шелест листьев в вишневом саду, стук молотка — новый флигель строил… Говорят, он сам посадил каждое дерево. Не для урожая. Для будущего. Чтобы кто-то после него сидел в этой тени и тоже о чем-то большом думал.
Он умолк, и Лиза не решалась нарушить это молчание.
— Знаешь, в чем главное отличие сада от города? — его голос прозвучал глухо, будто из-под земли. — Город строится, чтобы что-то доказать. Небоскреб — чтоб доказать могущество. Дорога — чтоб доказать скорость. А сад… сад сажают, чтобы что-то продолжить. В нем нет тщеславия. Только вера в завтра. Я учил студентов литературе. Пытался научить их «видеть сад». Читаешь «Вишневый сад» — и за словами о продаже с торгов должен слышаться хруст антоновки и чувствоваться запах влажной земли после дождя. Иначе какой смысл?
Он бросил в бочку щепку, искры взметнулись к небу и погасли.
— А потом… потом. Истина проиграла Лжи. Не в один день, постепенно. Как болезнь. Сначала Ложь пришла в виде новых учебников и идей. Потом — в виде циничной ухмылки ректора, который продавал места для поступления мажорчикам, а хорошим ребятам места не оставалось. Потом эта пустота поселилась в глазах жены: «Вечно ты в своих облаках, пора бы и о деньгах подумать».
Глаза Егора в отсветах костра стали похожи на два уголька.
— У меня был свой сад. Не вишневый, яблочный. На старой даче. Там я был не неудачником-учителем, а творцом. Ты понимаешь? Посадил яблоню — и знал, что через пять лет она будет давать плоды. Подрезал куст — и верил, что он станет пышнее. Это была моя маленькая империя жизни, в противовес всеобщему распаду.
Он сжал свою потрескавшуюся кружку так, что пальцы побелели.
— А потом случился развод. И она… она продала дачу. Просто взяла и продала. Новые хозяева под корень все вырубили, чтобы место под коттедж освободить. Пришел я туда, а на месте моего сада — голая, уродливая земля, перепаханная бульдозером. И посреди этого — один-единственный корень, черный, как грех.
Он посмотрел на Лизу прямо, и в его взгляде была вся вселенская усталость.
— Вот тогда я и понял, что Истина не просто проиграла. Её выкорчевали. И я пошел за ней в изгнание. Если нельзя сажать сады, зачем нужен садовник? Если нельзя учить видеть красоту, зачем нужен учитель? Здесь, — он обвел рукой полуразрушенный дом, — тоже есть своя правда. Правда голых стен. Правда выжженной земли. Она горькая, зато честная.
Лиза смотрела на него, и ей хотелось плакать. Не от жалости, а от осознания чудовищной несправедливости мира, который способен вырвать с корнем чью-то душу вместе с яблонями.
Лиза не знала, что сказать. Все слова казались пустыми и неуместными. Она просто подняла камеру и сделала еще один кадр. Не портрет философа. Не портрет бомжа. А портрет человека, оставшегося верным призраку своей Истины, даже когда та проиграла. И в этом кадре, она чувствовала, была странная, горькая красота. Та самая, которую не купишь и не продашь
В тот день, снимая Философа, она отошла назад, чтобы захватить в кадр больше пространства. Ей захотелось сделать несколько общих планов. На одном из них, в правом верхнем углу, чуть в расфокусе, виднелся не только Егор, но и угол соседнего здания — такой же развалюхи, что и дом Философа. И у его подножия капот дорогого автомобиля и две фигуры. Один, судя по плащу и осанке, был мужчиной из того самого «бизнес-круга», что и её муж. Второй — более коренастый, в кепке. И между ними происходила стремительная передача небольшого конверта. Случайный кадр. Шум городской жизни.
Лиза не придала ему значения. Она была поглощена портретом Философа, его историей. Лиза поблагодарила его, оставила еще пачку сигарет и листовку с адресами, где он может найти помощь.
Она ушла, полная творческого подъема и не заметила человека в темной куртке, который стоял по другую сторону улицы, наблюдал за ней. Не заметила, как пужчина поговорил с Егором после ее ухода, сунув ему в руку купюру.
Лиза пришла домой, залила снимки на компьютер и принялась за обработку. Кадр с передачей конверта она отложила в папку «Второстепенные», даже не увеличив. Улика, холодная и острая, как лезвие, лежала в ее компьютере и ждала своего часа.
А тень за ней тем временем сгущалась. На следующий день, возвращаясь из магазина, она почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Обернувшись, она увидела лишь удаляющуюся спину. Паранойя? Возможно. Но в ее новом, хрупком мире инстинкты обострились. Она крепче сжала в кармане ключ от своей комнаты — своего логова, которое внезапно перестало казаться таким уж безопасным.
Ее стрекозиный взгляд научился видеть красоту в грязи и боль в глазах «невидимок». Теперь ей самой предстояло научиться различать опасность, таящуюся в городских пейзажах.
Это восьмая глава моего нового романа "Стрекоза" начало смотрите здесь
Каждый день новая глава. Все опубликованные главы с ссылками смотрите здесь
Как купить и прочитать мои книги целиком, не дожидаясь новой главы, смотрите здесь