Казалось, Лиза наверстывала упущенное за двадцать лет своей серой жизни с лихвой. Ее жизнь, прежде такая монотонная и предсказуемая, теперь напоминала яркий, пестрый калейдоскоп. Денег со съемок свадеб и юбилеев стало больше, и она могла позволить себе новые радости.
Лиза сходила на концерт малоизвестной рок-группы и, закрыв глаза, самозабвенно кричала вместе с толпой, чувствуя, как вибрации бас-гитары вытряхивают из души последние остатки страха. Никогда бы не подумала, что её может нравиться такая музыка, но она дарила такой драйв и перезагрузку, что Лиза стала слушать рок, занимаясь ретушью фотографий, покачивая головой в такт ударным. А в конце ребята спели старую песню «Машины времени», и она вместе со всем залом пела «Вот, новый поворот, что он нам несёт!», чувствуя, что этот поворот уже произошел, и впереди неизведанная новая жизнь.
Она водила хороводы на фестивале народной культуры, смеясь над собственной неуклюжестью, и ее ладонь в руках незнакомых людей чувствовала тепло живой связи. Там она с новой стороны увидела народную культуру. Её мощь, красоту, гармонию. Она даже заказала у знакомой портнихи, которая тоже ходила в клуб «Милош» льняное платье в народном стиле. И это платье оказалось невероятно удобным и женственным! Лиза чувствовала себя в нем белой лебедушкой. А когда сплела венок из полевых цветов, то увидела себя в образе купальской русалки.
Лиза стала удивительно красивой в последнее время, вся её красота, таившаяся много лет в домашних одежках, раскрылась. Щеки горели румянцем, волосы непослушной волной плясали на плечах, а в глазах мерцали искорки. И прыгая через купальский костер, она вновь почувствовала себя стрекозой: лёгкой, стремительной, грациозной. Она вспомнила цитату французского поэта Огюст Барбье, которую ей прочитала Маргарита Павловна: «Она, говорят, молода и гибка, словно лоза, Стремительна и жива, Как ласточка, как стрекоза».
Лиза чувствовала, что её переполняет энергия, жажда жизни. Ей хотелось быть везде и всюду. Она часами бродила по выставкам, впитывая краски и формы, которые будили в ней давно забытые образы и рождали новые идеи для фотосъемки.
На одной из таких выставок, посвященной тайной архитектуре города, ее внимание привлекла старинная черно-белая фотография. На ней был тот самый дом, в развалинах которого жил Егор-Философ. Лиза подошла ближе, разглядывая былые величественные черты — лепнину, массивные карнизы, теперь почти разрушенные.
— Мрачная красота, не правда ли? — раздался рядом приятный бархатный голос.
Рядом с ней стоял мужчина лет сорока пяти. В его глазах светился живой интерес, а в руках он держал блокнот с набросками.
— Да, — ответила Лиза. — Я даже знаю, кто в нем живет.
— Неужели? — удивился мужчина. — В этом доме, по легенде, живет призрак. Купца Елисеева. В годы революции к нему пришли с обыском, искали золото. Он через потайной ход в подвале успел вывести жену и детей, а сам остался, чтобы задержать чекистов. Его расстреляли в гостиной. Говорят, с тех пор его дух не находит покоя и выживает из дома всех, кто пытается там надолго задержаться. Никто не живет там дольше полугода.
От этих слов по коже Лизы пробежали мурашки. Она вспомнила торжествующее лицо Философа, его слова: «Я здесь хозяин, меня и смерть не берет». Неужели призрак купца благоволил к нему?
— Я знаю того, кого «не берет», — тихо сказала она. — Там живет человек. Его зовут Егор. Он... философ.
Так они разговорились. Мужчину звали Артем, он был архитектором, влюбленным в старину и городские легенды. Лиза, окрыленная тем, что и ее знания кому-то интересны, рассказала о своем фотоцикле «Невидимки» и о истории Философа. Артем слушал ее не просто вежливо, а с неподдельным вниманием, задавая точные вопросы о свете, композиции её фотографий, о том, что она хотела передать, о людях, с которыми она познакомилась.
В тот вечер они просидели в кафе до самого закрытия выставки, и Лиза с удивлением обнаружила, что говорит без оглядки, не боясь показаться глупой или неинтересной. Они говорили об искусстве, о путешествиях в забытые уголки страны, о том, как история живет в камнях и в глазах людей.
С этого дня ее жизнь обрела новые краски. Артем не пытался ее захватить, не требовал ежесекундных отчетов. Он просто писал ей: «Сегодня видел облако, похожее на стрекозу» или «Встретимся у фонтана, если хочешь». Они гуляли по ночному городу, катались на катке, где Лиза, смеясь, держалась за его руку, и она чувствовала, как между ними протягивается невидимая, прочная нить.
Артем стал для нее Учителем любви — любви без условий и захвата. Он видел в ней не несчастную жертву обстоятельств, а сильную женщину, прошедшую через огонь и нашедшую в себе силы творить. Он восхищался ее талантом, советовался с ней о своих проектах, и в его глазах она видела отражение той самой Лизы, которой она постепенно становилась — уверенной, яркой, живой.
Ей все еще было страшно. Старые шрамы давали о себе знать сомнениями: «А вдруг это обман? Вдруг он окажется таким же?». Но любопытство — то самое, стрекозиное, — было сильнее. Ей было дико любопытно, что будет дальше в этой новой, непредсказуемой и такой прекрасной жизни, где находилось место и призракам, и философам, и архитекторам, смотрящим на тебя как на единственное чудо.
Они встречались уже несколько месяцев. Невинные свидания в кафе, в парке. Артем придумывал забавные сюрпризы, чтобы порадовать Лизу. Пикник в лесу, букет воздушных шаров, квест по городским развалинам. А часто просто катал по городу, и они говорили без умолку.
Машина Артема была такой же, как и он сам — неброской, но надежной, и пахла в ней старой кожей, корицей, а не новым пластиком. Артем не предлагал Лизе банальных маршрутов. Вместо «покатаемся» он говорил ей: «Покажу тебе город, которого нет в путеводителях».
Он возил ее по тихим переулкам, где время, казалось, застряло между столетиями. Он показывал ей не парадные фасады, а дворы-колодцы, готические водосточные трубы, причудливые лепные маски над окнами, которые видели еще царских чиновников. Он говорил о камнях, как о живых существах, и под его словами город оживал, обрастал историями.
— Вот этот особняк, — он указал на здание в стиле модерн с заколоченными окнами, — я мечтаю его отреставрировать. Представляешь, вернуть ему витражи, отчистить плитку... Он был построен для дочери фабриканта, которая влюбилась в бедного художника. Отец проклял ее, но она осталась здесь жить. Одна, без любимого и поддержки родителей. Ей тяжело пришлось, когда вся семья эмигрировала в Европу, а она осталась одна и пережила революцию, разруху. Но все закончилось хорошо, она смогла выстоять, встретила свою любовь и дожила до восьмидесяти лет в кругу своей новой семьи.
Лиза слушала, завороженная. Это было так далеко от мира Игоря, где ценность измерялась квадратными метрами и свежестью ремонта. Артем видел душу каждого дома.
Они свернули на тихую, зеленую улицу. И тут машина замедлила ход. Артем замолчал. Его пальцы сжали руль чуть сильнее.
— А вот здесь... — его голос снова стал тихим, как в музее. — Здесь мы жили. Катя и я.
Он остановил машину напротив аккуратного двухэтажного дома с резными ставнями и маленьким палисадником. Дом выглядел ухоженным, но пустым. В его окнах не было жизни.
— После того как ее не стало, — Артем не смотрел на дом, он смотрел прямо перед собой, будто видя что-то сквозь время, — я не смог здесь оставаться. Каждая вещь, каждый уголок напоминал о неё, о наших вечерах. Слишком больно видеть осколки былого счастья. После смерти Кати мы с дочкой переехали в квартиру в центре. Так проще. А этот дом... я его не продаю. Не могу. Но и жить там не могу.
Он глубоко вздохнул и наконец повернулся к Лизе. В его глазах была не трагедия, а спокойная, выношенная годами печаль.
— Катя болела редкой формой рака. Долго. Мужественно. Алине было всего два года, когда Кати не стало. Она... она почти не помнит маму. И в этом, наверное, есть какое-то жестокое благословение. У нее нет той раны, что у меня.
Он говорил ровно, без надрыва, но Лиза чувствовала горечь каждого слова.
— Сейчас Алине семь. Она чудесный живой ребенок. Настоящее солнышко, как Катя. Боже, как же Алинка напоминает мне Катю… Каждой черточкой, смехом. Мои родители, особенно мама, наше спасение. Без них я бы не справился. Но... — он запнулся, подбирая слова. — Девочке, наверное, нужна мама. Не замена, нет. А просто... присутствие женщины. Ее тепла, ее смеха на кухне по утрам. Я долго не решался... боялся снова... впускать кого-то в нашу жизнь. Боялся, что это будет несправедливо по отношению к Кате. А теперь... теперь, возможно, я просто боюсь для Алины новой боли.
Артем не сказал прямо: «Я хочу, чтобы ты стала ей мамой». Но в его словах, в этой исповедальной тишине, звенела именно эта надежда. Надежда, которую он, взрослый, сильный мужчина, боялся в себе признать. Надежда, что его дочь сможет обнять кого-то и назвать мамой, а он сможет снова увидеть, как по их общему дому разливается свет полной, настоящей семьи.
Лиза молчала. Сердце ее сжалось от щемящей нежности и страха. Она посмотрела на дом, где жила любовь, которую забрала болезнь. Потом на профиль Артема, освещенный вечерним солнцем. И впервые за долгое время ее собственное, нереализованное материнство отозвалось в ней не болью утраты, а тихим, робким ответным желанием. Не заменить кого-то. А просто... любить. И его, и эту маленькую девочку, которую она еще даже не видела.
— Я бы очень хотела познакомиться с Алиной, — тихо сказала она.
Артем повернулся к ней, и в его глазах, помимо печали и надежды, вспыхнула настоящая, живая благодарность.
— Она тоже! — он улыбнулся, и это была первая по-настоящему легкая улыбка за весь разговор, — очень хочет познакомиться с тобой. Увидела твои фотографии со стрекозами и сказала, что ты, наверное, фея.
Это девятая глава моего нового романа "Стрекоза" начало смотрите здесь
Каждый день новая глава. Все опубликованные главы с ссылками смотрите здесь