Сергей Бритвин был человеком положительным. Не в том смысле, что где положишь, там и лежит, а правильным был человеком: всю жизнь стремился к справедливости, несправедливость же находил, изобличал и призывал к её искоренению.
Его активность и въедливость очень не нравилась начальству, которое привыкло к тихим и спокойным новостям о благоустройстве города, перемешанным с криминальной хроникой – и вовсе не хотело ничего менять ни в своей жизни, ни в жизни окружающих.
Сначала Сергею тонко намекали, что он работает не в том формате, который необходим читателям издания: зачем их расстраивать, пусть узнают только о хорошем – и о том, что уже никак нельзя изменить. Но Бритвин продолжал гнуть свою линию, принося в редакцию неформатные новости, и со временем происходило одно из двух: или он уходил из редакции сам, отчаявшись пробить стену равнодушия, или «уходили» его.
Впрочем, в одной из редакций Сергей задержался надолго; и коллектив оказался приятным, и направление издания – весьма нейтральным, но при этом редакция не отказывалась от серьёзных тем и – редкий в городе случай – публиковала серьёзные статьи о культуре.
Сергей обрадовался – и начал работать в полную силу. Писал, как ему мечталось раньше, о «высоком»: концертах, спектаклях, книгах, благо газета, расцветшая в начале 2000-х годов, всё это публиковала – и продолжала цвести благодаря рекламе.
И все сотрудники были здесь очень «милые», как определял их Сергей. Старый редактор, умница, любитель театра, был похож на матёрого, но симпатичного моржа: унылое, кожистое лицо с вислыми усами. Он провёл в журналистике больше сорока лет, пережил и взлёты, и падения, и возвращения на круги своя, и только любовь к письменному слову и правильной речи оставалась в нём неистребимой. Даже безграмотные рекламные листовки, которые в постсоветское время во множестве подбрасывали в почтовые ящики, он читал как редактор, тщательно правил ошибки красной ручкой – и отправлял на адрес рекламных компаний вместе с ругательными письмами. Свою же газету любил до помрачения в глазах, мог ночи не спать, продумывая стратегию работы, перекомпоновывая, правя статьи, составляя задания журналистам, высчитывая смету по рекламе. И хотя, конечно, у него в штате состояли специалисты, которые должны были этим заниматься, и занимались, он многое брал на себя с неумолимой ответственностью.
Наборщица, пожилая женщина с грустной улыбкой, фантастически быстро и безошибочно набирала тексты журналистов, понимая любой, даже самый заковыристый почерк. Она же была и корректором. С ежедневной порцией набора справлялась всегда досрочно, и тогда бралась за то, что нужно было сверх работы: так, одному из сотрудников буквально за один день выправила текст его будущей книги. В общем, была под стать главному редактору, с которым за тридцать лет так сработалась, что понимала его без слов.
Несколько журналистов, бравших определённые темы (спорт, ЖКХ, «районы») были приходящими – работали «на договорах». И они тоже были милыми и всегда рассказывали не о бытовых проблемах (как, помнил Сергей, было в других редакциях), а о том, о чём они, собственно, пишут.
Словом, газета была живая, тёплая, уютная, и раздражал Сергея только Миша Коробейников, служивший заместителем главного редактора, астеничный меланхолик с постоянно-ироническим выражением лица. Мишей его звали из-за его моложавости (иногда он казался подростком), не соответствующей возрасту. Раздражало всё, даже телефон, стоявший на редакционном столе – допотопный аппарат невыносимо жёлтого цвета, даже неровно сложенные на столе бумаги, вечное пятно на костюме, манера постоянно потягиваться во время обеденного перерыва и манера поднимать одну бровь, когда он удивлялся. И пивной живот, не очень отчётливо выступавший под всегда парадной, светлой рубашкой, тоже казался безобразным.
С чем была связана такая почти физическая неприязнь, Сергей не знал – и не мог определить причину раздражения. В работе они не пересекались: Миша хоть и писал «по жизни» стихи, но в газете занимался экономикой, брал интервью у директоров заводов – и в «культуру» вообще не лез и на Сергея не влиял никак.
Сергей с юности занимался спортом, ходил в «качалку», старался добираться до работы пешком – и всё равно в девять утра на рабочем месте выглядел так, как будто только что вышел из многодневного запоя: заплывшие свиные глазки и мешки под глазами, злая раздражительность к посетителям.
Миша же, который часто впадал в загул, не спал ночами – и засыпал на работе прямо за письменным столом, так что шариковая ручка вываливалась из его руки (компьютер в редакции был всего один, для наборщицы), поспав минут пятнадцать, выглядел свежим, как после долгого отпуска на море: синие глаза светились насмешкой, мятый чёрный костюм как будто сам собой расправлял свои складки.
Сергею казалось несправедливым, что такая «скотина» (как втайне называл он Коробейникова) обладает необъяснимо-ярким творческим даром. Скорее всего, тот, кто распределяет такие дары на небе, однажды зазевался – и ошибся: талант, которым мог быть наделён второй Лермонтов или хотя бы Бунин, внезапно свалился на голову человеку нашего времени. Такие стихи пристало писать в Золотом веке, ну или хотя бы в начале двадцатого, в Серебряном, но уж никак не теперь…
Мишины стихи изумляли точностью и беспощадностью мысли, великолепной формой, – и ещё чем-то, чему не находилось определения, – но что, по ощущению Сергея, было в этих стихах главным и неуловимым.
Эта неуловимость приводила его в тихое бешенство. Откуда прекрасное приходит в наш мир? И почему оно так прекрасно? И что, собственно говоря, здесь, на Земле, с ним делать?
Интересно, думал Сергей, исподтишка поглядывая на засыпающего Коробейникова, а сочетание таланта и безалаберности – это такая Божья шутка, или я чего-то не понимаю? Или вообще всё в этом мире случайно, не существует никакой красоты, которая спасёт мир, и она вполне заменима безобразием – его тоже можно назвать красотой. Субъективно, конечно, – так же, как культурой можно назвать информацию об интимной жизни «звёзд», графоманские вирши на актуальную тему, размещённые на сайте официальных региональных изданий, публикацию изображений безобразных граффити – всё, что говорит об упадке человеческого интеллекта и об оскудении человеческой души.
Понять, что прекрасное важно само по себе, без объяснений, без учёта того, кто бы был «проводником», Сергей не мог. Или не умел. Лишь изредка он забывал, что стихи написаны Мишей Коробейниковым – неудачником, алкоголиком, бабником, – и мужественно наслаждался их звучанием внутри себя, как наслаждаются классической музыкой на концерте.
Сам Коробейников относился к Сергею ровно и слегка иронично. А может быть, и не слегка. Сергей это видел и свирепо молчал. Не то, чтобы ему нужно было хорошее, серьёзное отношение Миши, но такая ирония, казалось, обесценивала его как человека. Бритвин чувствовал, что для Миши не существует, не важен, что он – только деталь внешнего мира, с которой Коробейникову приходится мириться, как с плохой погодой или духотой в вагоне поезда.
Иногда Сергей пытался огрызаться на пустом месте, но Миша смотрел на него невинными голубыми глазами: мол, ты чего? Я же пошутил…
И Сергей успокаивался, убеждал себя, что он ошибся, это просто нервы, а Коробейников – милейший человек, правда, со странностями.
И действительно, Миша говорил непонятные Сергею вещи, например, о том, что не нужно добиваться никакой справедливости, достаточно всех любить и прощать. Тогда внутри тебя будет если не хорошо, то хотя бы спокойно. А как-то проговорился о том, что человек, не переживший любовь, напоминает произведение искусства, которое стоит дорисовать, доработать. Только любовь может сделать его совершенным. Сделать человеком.
Изредка, когда Коробейников задумывался или когда в комнате никого не было, напевал какую-то свою мелодию – полу-музыку, полуслова. Но, когда Сергей входил в редакцию, певец умолкал и начинал с независимым видом писать в блокноте. Или произносил ничего не значащую фразу, каламбур, так, как будто бы его оторвали от дела, не то чтобы важного, но вполне обыденного и привычного, только нуждающегося в уединении: «Всё было хорошо, и вдруг подали чай».
Между тем разговоры с другими людьми: редактором, наборщицей, журналистами – Мише вовсе не мешали, с ними он смеялся и шутил, а когда приходили женщины, и вовсе весь начинал светиться, как будто включили электрическую лампочку. Посетительницы забегали к Мише постоянно, приглашая то на концерт, то с бесплатным лишним билетом в театр, то на выставку. Сергея Бритвина, сидевшего в той же комнате, они игнорировали. Хотя лишний билет ему очень пригодился бы, был бы очень кстати, как журналисту, пишущему о культуре. А вот гляди-ка, желчно думал Бритвин, все плюшки достаются этому пьянице…
Сергей имел право так называть своего коллегу: Миша часто запивал, редактор просил его с работы, грозил увольнением, заставлял кодироваться – и в конце концов прощал. И Миша опять вёз на себе основную работу в газете, пока не срывался, по непонятным для Сергея причинам, в свободный полёт.
Сергей же работал дисциплинированно и упёрто, но не так талантливо и легко, как Миша; был многословен, его статьи о культуре не вмещались в газетные полосы, их приходилось сокращать, перерабатывать, что порождало взаимное раздражение Сергея и редактора.
Миша же с лёгкостью разделывался со сложнейшими заданиями, делая из косноязычных, матерящихся через слово «хозяйственников» – цицеронов, радеющих о благе отечества. Он преподносил эти радения в виде ёмких интервью или аналитических статей, написанных по мотивам разговоров с новоиспечёнными мастерами слова.
Ладно, думал Сергей, с работой у меня не сложилось, молодеть я тоже не молодею, творчество своё (Сергей втайне ото всех писал пьесы) тоже продвинуть пока не могу. Но зато у меня замечательный тыл: очень повезло с женой. Зачем мне какие-то случайные Мишины художницы, зачем его талант, если у меня есть такая женщина?
На внешний, не очень внимательный взгляд, Ольга была яркой и необычной; она подчёркивала свои необыкновенные, тонкие черты тем, что носила исключительно белое – в любое время года. Но яркость её была немного размытой, как на картине пастелью, которую художник не успел дорисовать – и к которой собирается вернуться. В лице, фигуре, движениях и жестах сквозила лёгкая незавершённость.
У Ольги были очень светлые, всегда как будто немного заплаканные голубые глаза, почти без ресниц, с припухшими круглыми розовыми веками. Между верхними веками и радужкой, когда Ольга изумлялась чему-нибудь, всходили молочные полумесяцы, и тогда она становилась похожа на мима, на грустного клоуна.
Когда этого выражения смешной грусти не было, она казалась красавицей. Тонкая фигура, бледные волосы, тонкий овал лица, руки изящные, как у античной скульптуры.
Сергей удивлялся, что Ольга выбрала его, простого и неуклюжего, некрасивого, хоть и спортивного парня. Но всё как-то сошлось само собой: когда они стали встречаться, ни о каких других вариантах семейной жизни Сергей не помышлял. Не думал он и о том, что она, Ольга, может мыслить иначе, чем он. Его правота не подлежала сомнению, и Ольга не подавала поводов для этих сомнений.
Сергей и Ольга поженились, ещё учась на филфаке, а теперь работали по специальности в разных изданиях, и Ольга, на взгляд Сергея, обошла его: выиграла кучу московских конкурсов – и писала тоже, как Миша, легко. Коньком её было сочувствие к людям – и умение вызывать сочувствие в других к своим героям.
Это была оборотная сторона той же жажды справедливости, которая периодически терзала её мужа, и в этом смысле Сергей и Ольга прекрасно дополняли друг друга. Детей у них не было, общий быт так и не наладился до конца, и все вечера проходили в разговорах о том или ином несчастном: о старичке-погорельце, которому собирали денежку благотворительным образом, о детдомовских детках или кошачьем семействе, у которого умерла хозяйка.
Очень ответственные и интересные получались разговоры.
Иногда им не хватало времени, чтобы договорить дома, и Ольга забегала к мужу на работу, мчась из командировки в командировку, приносила в редакцию вкусненькое, кормила сотрудников. С Сергеем они обсуждали недоговорённое вчера, и Ольга то почти плакала, то смеялась, а смеялась она красиво – заразительно и звонко.
Когда она приходила в редакцию, начинались «ритуальные танцы»: коллектив, кроме старенькой наборщицы, был мужской, и все старательно изображали из себя джентльменов. Даже главный редактор, стеснявшийся отсутствия зубов и во время банкетов уходивший жевать сервелат в свой кабинет – и тот выбирался в общий офис, когда приходила Ольга, целовал ей руку и выдавал свои трафаретные несмешные шутки.
Ольге это было по душе, а Сергей смотрел на женское кокетство как на неизбежное: полёт бабочки, цветение вишни, майскую грозу. Он вообще считал женщин низшей расой, хотя Ольга ему была симпатична тем, что работала не хуже мужчины и была резка и бескомпромиссна в суждениях; но её женской природы это не отменяло.
Миша Коробейников поглядывал на все это действо почти равнодушно, но иногда смеялся тоже. Постепенно и он стал участвовать в общих разговорах, но с ленивой иронией или пофигистическим юмором. Главный сидел тут же и подсмеивался, хотя ему положено было находиться в своём кабинете. Ольга ему явно нравилась, но Сергей не видел в этом ничего дурного, надеясь, что доля симпатии редактора достанется и ему тоже.
Так проходили будни. Но желание увидеть свои пьесы поставленными на сцене не давало Сергею покоя, и в феврале две тысячи давнишнего года он решился на поездку в Москву. Взял отпуск за свой счёт и уехал, предполагая заодно немного отдохнуть от своей милой редакции.
Москва встретила Сергея безучастно: мокрым снегом и пустыми кабинетами нужных ему людей. Как будто бы все редакторы и завлиты театров сговорились заболеть или уехать именно тогда, когда Бритвин объявился в столице.
Но в первых числах марта всё стало налаживаться, небо в окнах гостиницы приветственно голубело по утрам, нужные люди вернулись с больничных. Пьесы обещали «посмотреть», а несколько рассказов забрал себе журнал «Юность», хотя Сергей был уже далеко не юным автором. Кроме того, он сумел благодаря другу, работавшему в одном из многочисленных столичных глянцевых журналов, застолбить за собой колонку «по культуре», познакомиться с модными художниками, один из которых подарил Сергею свою работу, картину, написанную маслом: обнажённая женщина спит себе на диком холме – среди зарослей романтического вереска под романтической же луной.
Журналист не стал спрашивать о сюжете, хотя тот был ему неясен – он благоговел перед чужой славой.
Завернув картину в плотную бумагу, упаковав свои немногочисленные вещи, Сергей покинул гостиницу: собирался домой к Восьмому марта, чтобы сделать жене подарок. Его беспокоило, что Ольга за время его отъезда ни разу не звонила, а только писала короткие эсэмэски, что у неё всё хорошо, всё в порядке.
Весна уже подступила к Саратову, и Сергей почувствовал её, ещё будучи в поезде. Снег на холмах просел, был серым и ноздреватым, как подтаявшее мороженое. Лёд на речках стал бледным и ненадёжным, и сумасшедшие мартовские грачи атаковали пёстрые рощицы и полусонные, как бы прижмуренные деревушки.
К восьми утра всё вокруг – от полей до вагона – было залито тревожащим розовым светом. А в городе свет был уже распахнут во всю ширину, когда Сергей, осторожно держа картину под мышкой, спустился на перрон.
В городском воздухе был растворён запах весны, и чего только в нём не было намешано: и чад шашлычного дыма, и бензиновые пары, и нежная сырость тающего снега, и сладкий аромат южной акации, которую продавали на всех углах под видом мимозы.
Сергей не удержался и купил для Ольги пушистый цыплячий букет в шуршащей зеркальной упаковке. Держа его перед собой, торжественно вступил в дом.
Его встретила тишина, настолько явственная, что даже звенело в ушах, и необыкновенно убранная, как перед праздником, но пустынная квартира. Ольги не было дома, и это казалось странным: всё-таки выходной день, а выходные они всегда проводили вместе.
Сергей бережно поставил букет в вазу; распаковал чемоданы, разложил вещи – аккуратно, как он всегда это делал. Картину повесил в спальне над кроватью – та смотрелась эффектно, хотя и немного мрачновато, как будто бы в дом заглянула поздняя осень.
Полюбовавшись на модное произведение искусства, Сергей набрал номер жены. После нескольких попыток дозвониться – на том конце что-то трещало и щёлкало – Ольга ответила.
– Да, слушаю. Когда приду? Нет, я не приду. Да, совсем не приду. Не спрашивай, почему. Так получилось.
В трубку влетали городские шумы, видимо, Ольга шла по улице: звук текущих ручьёв, шум проезжающих машин.
– Так получилось. Ты совсем ни в чём не виноват, – она торопилась сказать всё и сразу. – Просто ты не мой человек. А теперь я нашла своего…
– Ну и кто же этот счастливец? – несмотря на невообразимую, просто фантастическую новость, Сергей пытался сохранить самообладание и придать своему голосу как можно больше иронии.
– Неважно. Позже нам нужно будет встретиться и поговорить о разводе. Где-нибудь на нейтральной территории. В кафе, например.
Восьмое марта в том году пришлось на пятницу, после шли два выходных дня. Не в силах представить, как проведёт это время в одиночестве, Сергей спустился вниз, в «Бристоль», который находился в его доме, на первом этаже, взял пару бутылок коньяка, ящик пива, сыр и лимон.
Вернувшись домой, водрузил всё это на кухонный стол, со злостью открутил пробку на «Кёнигсберге» и отхлебнул прямо из горлышка. Пил злобно, пока не опьянел и не размечтался о том, что хорошо было бы, если бы у него была женщина, совсем чужая, посторонняя, но к которой можно прийти в любое время, от отчаяния. Наговорить ей каких-нибудь гадостей, – чтобы она заплакала, а потом простила его, потому что была бы хоть немного к нему привязана, хоть недолго пробыла с ним, и ему бы не казалось, что он так одинок.
Постепенно, по мере опьянения, досада перешла в жалость к самому себе – чувство, которое посещало его нечасто, и, может быть, никогда раньше не было таким острым.
Жалость к самому себе испугала Сергея. Неужели он – неудачник, он, который так верил в свою звезду, в свои не реализованные пока возможности, в будущее, которое ждёт его, – нет, не в редакции, а в столице, ослепительное, сияющее. Ну если не сияющее и не ослепительное, то хотя бы ясное и стабильное: публикации в хорошем литературном журнале, наделённом «историей», «брендом». А ещё лучше – увидеть свою пьесу на сцене московского театра. Теперь ведь в моде – «чернуха», жёсткий показ действительности, жестокие отношения между людьми – игра не на жизнь, а на смерть, а всё это, как считал Сергей, было в его пьесах. Он ведь тоже, как и Миша Коробейников, умел смотреть на мир то со спокойным презрением, то с ироническим прищуром. Большинство людей было ему неприятно, он воспринимал их как особей, не достигших возможной для цивилизованного человека стадии развития. Все его знакомые жили или сегодняшним днём, впопыхах, кружась как белки в колесе, или даже в нескольких колёсах, думали о том, как ежедневно обустраивать быт, накормить-одеть-выучить детей, выплатить ипотеку, купить машину.
Другие были более дальновидными, старались обеспечить себя, и их жизнь напоминала игру в шахматы: умение предвидеть все риски, опасности на много шагов вперёд. Но и у тех были проблемы, более крупные, чем у обычных обывателей. Деньги и их круговорот, постоянное чувство опасности лишали покоя. Эти глубоко несчастные люди жили словно бы на пороховой бочке. Она может взорваться, и тогда прощай все привилегии, все удобства и шикарные привычки.
Привычка к богатству, обеспеченности была равна смерти. Но и привычка к ежедневной нищете, суете быта без любви – тоже была этой смерти равна.
Сергей понимал это, и его пьесы, жестокие, саркастичные, презрительные, вбирали вечную, ежедневную смерть как губка. Бритвин умел писать смерть, и ему не было страшно, потому что он не задумывался о своей, не думал о близких людях и не жалел о хрупкости, надломленности всякой жизни.
Он не мог быть неудачником, потому что чувствовал, что стоит выше всего этого. Выше быта, выше гонки за деньгами, благополучием, статусом и прочими формальностями. Сергей знал, что его желание быть, его непробиваемый сарказм сильнее. Он заставит их всех со временем увидеть, что они неправильно живут. Что их жизнь насквозь прагматична – и потому не имеет смысла.
Но больше всего смущало Сергея то, что он не мог найти положительного героя, чтобы противопоставить той живописной шушере, которая давала богатый материал для его рассказов и пьес.
Положительный герой, думал Сергей, ополовинив первую бутылку «Кёнигсберга», но не обретя душевного равновесия, положительный герой сегодня не существует. Законопослушный гражданин, увязнувший в ипотеках и тихих скандалах с женой, в бытовом алкоголизме, – это баран, с которого стригут шерсть, пока он жив. А когда станет не нужен, его забьют и съедят. И забудут о его существовании. Если, конечно, он не совершит никакого поступка сверх своей обывательской жизни: не спасёт девочку из проруби, не вернёт потерянный кошелёк нищему бюджетнику, не переведёт через дорогу слепую старушку. Тогда о нём напишут на новостном сайте и отметят его гражданскую ответственность.
Но это, думал Сергей, не положительный литературный герой. Это просто один из тех людей, о которых могут рассказывать современные писатели.
А ему нужен идеал. Ему нужен такой человек, который бы совсем отказался от современной жизни, отчётливо увидел её пошлость и бесовщину, который жил бы исключительно по законам нравственности и справедливости.
По Божеским законам, как говорил Миша Коробейников.
Вспомнив о Коробейникове, Сергей как будто мысленно споткнулся. Перед его глазами, как наяву, крупным планом выступило красивое и беззащитное лицо Миши, и какая-то смутная тревога легла на сердце, как туман ложится на вечерний город.
Вот кто хуже их всех, подумал Сергей с внезапным озлоблением. Человек, слишком любящий земное, слишком увлекающийся им, с кучей вредных привычек, зависимостей, человек недостойный, которому Бог зачем-то подарил удивительный поэтический талант и мужское обаяние. Ничтожному, недостойному слабаку, которого бросила жена из-за его неумения обеспечивать семью и от которого не захотела детей. Как могло случиться так, что Бог наделил даром человека, который постоянно предавал ищущих его внимания женщин, использовавшего их – нет, пожалуй, даже не использовавшего, это было бы понятно, но проходящего мимо, только мимолётно интересующегося ими?
Как могло такое произойти, и не только произойти, но и существовать постоянно, рядом с Сергеем, таким честным и правильным?
Желание всё высказать переполнило Сергея в финале его пьяного вечера, во время прозрачных, пронизанных праздником сумерек, когда разухабистая и пошлая восьмимартовская музыка заполнила всё пространство вокруг его дома, и женские и мужские нетрезвые голоса слились в один поток, соприродный весенним ручьям и голосу ветра. Но теперь посторонние звуки не раздражали его, а побуждали к действию.
Он подошёл к городскому телефону, старому, похожему на смешную лягушку, с вращающимся диском с цифрами – и методично накрутил домашний номер Миши Коробейникова.
В беззвучное пространство ворвался зуммер. Он отдался эхом внутри Сергея, не внутри его слуха, а внутри всего его существа. Что я делаю, подумал он, зачем мне это надо. Но останавливаться было уже поздно, нужно было искать способ как-то себя оправдать.
Коробейников взял трубку – чувствовалась его неторопливость.
– Да, она – у меня. Ты хотел в этом удостовериться? – лениво произнёс Миша.
– Кто это – «она»?
– А чего же ты звонишь? Неужели до сих пор ни о чём не догадывался?
Музыка, точнее, её подобие, какофония, маскирующаяся под музыку, стала громче, невыносимее, безобразнее. Бритвин не предполагал, что произошедшее окажется таким гадким, представится настолько отвратительным.
– Не догадывался, нет. А позвонил тебе просто сказать, что ты по жизни сволочь. И, видимо, таким и останешься. Ольга сама себя наказала – тем, что ушла к тебе. И я точно знаю, что у вас ничего не получится. Вы оба наказали себя предательством. Как пишут в соцсетях простые люди, «бумеранг всегда возвращается», и они правы.
Сергей тяжело грохнул трубкой. Теперь он понял, откуда взялась та давнишняя антипатия к Коробейникову: она была только предчувствием той драмы, которая сейчас со всей возможной отчётливостью выступила перед ним, как «мене, текел, фарес» перед вавилонским царём.
Но осознавать себя участником пьесы, тем более такой отвратительно пошлой, не хотелось. Сергей отставил вторую бутылку «Кёнигсберга» и задремал, а ближе к ночи впал в глубокое и тревожное забытьё.
Окончание здесь
Tags: Проза Project: Moloko Author: Мартынова Елизавета
Ещё одна история этого автора здесь