Дарья Десса. Роман "Африканский корпус"
Глава 3
Рафаэль не торопясь дошёл до пустой, гулкой квартиры, где каждый его шаг отдавался эхом в опустевших комнатах. Воздух был неподвижен, словно жилище затаило дыхание в ожидании отъезда хозяина. Ещё несколько дней, и его здесь не будет. Всё, что составляло привычный порядок жизни, исчезало на глазах: книги (сплошь медицинские справочники и учебники) сняты с полок и упакованы, посуда вымыта и убрана, одежда аккуратно уложена в коробки. По сути, испанец уже был готов отправиться в дальний путь, на виду оставались только походный рюкзак и старая шестиструнная гитара в углу, с которой так и не решил, что делать. Она стояла, прислонённая к стене, с оторванной струной, которая выглядела немым укором: «что же ты меня тут одну бросаешь, поломанную?» Осталось самое необходимое – то, что легко уместится в одну спортивную сумку, которую Креспо решил во время пути из рук не выпускать: там деньги, документы, справки…
Он прошёл в комнату, открыл окно. Сырой осенний воздух ворвался внутрь, принеся с собой запах мокрого асфальта и далёких костров. Санкт-Петербург жил своей обычной жизнью – там, за стеклом, всё шло как прежде, будто никто никуда не уезжает. А здесь, в этих стенах, всё уже было почти закончено.
Мысли, словно рой встревоженных пчёл, хаотично метались в голове. Правильно ли он делает? Может, всё это – глупость, бегство от ответственности? Может, стоит просто согласиться на предложение отца Валерии и пойти работать к нему работать? Частная клиника в престижном районе северной столицы, сверкающая новыми лампами, стеклом и оборудованием, стерильная до бездушия, с хорошей зарплатой и состоятельными пациентами, которых можно доить, как жирных швейцарских коров.
Всё выглядело безупречно… кроме одного. Это было не его. Не им заработанное, не им достигнутое. Это была протянутая рука помощи, за которую нужно будет потом платить – не деньгами, так долгом. Он же, считавший себя потомками гордых испанских сеньоров, не хотел быть обязанным никому, особенно отцу Валерии, привыкшему решать судьбы людей, как врач – озвучивать диагнозы: коротко, точно, без возражений. То, что для других стало бы подарком судьбы, Рафаэль воспринимал унижением. Он хотел быть таким, каким себя вылепит сам, без подсказок и благословений.
В противном случае даже речь не могла идти о том, чтобы чувствовать себя настоящим мужчиной, а для Креспо это было смерти подобно. Наверное, именно поэтому в нём и родилось это спонтанное, почти безумное желание – уехать как можно дальше от Питера. На другой континент, в пыль, жару и неизвестность. В Мали. Решение пришло внезапно, как вспышка, но чем больше он о нём думал, тем твёрже оно становилось. Это не была бравада, не романтический порыв и уж тем более не эмоциональный взрыв горячего испанского сердца. Скорее – вызов самому себе. Доказать, что может. Что способен идти туда, куда другие даже посмотреть бояться.
А ещё – страстно хотелось получить опыт. Настоящий. Такой, какого не даст ни одна уютная местная клиника. В России, как бы ни жаловались, всё слишком упорядочено, слишком предсказуемо. Там, куда его потянуло, – другой мир, где люди умирают от того, что здесь лечится таблеткой и тёплым чаем. Где медицина – не комфортная наука, а настоящая борьба, притом порой с внутренними врагами, которых очень тяжело определить. Где врач нужен по-настоящему, а не как бывает в отделении неотложной помощи, куда порой привозят ипохондриков, выдумавших себе чёрт знает что.
Да, можно было бы отправиться туда же, куда и доктор Соболев, – на юг, в зону боевых действий. Но вот чего Рафаэль делать не хотел, так это становиться военным. Да и вообще… Если честно признаться, самому себе в ночной тишине и полном одиночестве, ему хотелось экзотики. А там, на юге, откуда ей взяться? То ли дело Африка!
И всё-таки без военных, как ни мечтал обойтись без них Креспо, не обошлось. Когда он позвонил на пункт приёма, ему объяснили порядок действий. Сначала его кандидатуру рассмотрят на предмет соответствия требованиям. При положительном решении с ним свяжутся и укажут, когда и куда. По прибытии пройдёт медкомиссию. Затем заключит контракт с военным ведомством сроком на год. «Далее вас обеспечат положенными видами довольствия, – сказал сухой голос. – Затем пройдёте подготовку, срок который индивидуален, лишь потом – командировка минимум на полгода».
Рафаэль подумал пару дней и согласился. Позже, когда настала пора ставить автограф на контракте, предупредили прямо, без прикрас: командировка в Мали – суровое испытание. Там не ждут благодарностей, там ждут помощи. Там жара выше пятидесяти, вода по нормам, а электричество – нестабильная роскошь. Там не «прогулочная экзотика для туристов», а реальность, в которой легко погибнуть от укуса комара или простой царапины. Ему предстоит столкнуться с малярией, брюшным тифом, дизентерией, холерой и кучей других заболеваний. И ещё – с тем, что не описано в учебниках: страхом, беспомощностью, непониманием языка, отсутствием медикаментов и прочими опасностями.
«Но если справлюсь и выдержу, – думал испанец. – Вернусь другим. Настоящим врачом, закалённым, уверенным, с опытом, которого не купишь и не получишь по знакомству. Этот опыт будет моей личной медалью. И я заработаю её сам, только сам».
Рафаэль не мог объяснить свой поступок даже себе. Возможно, в глубине души бежал не столько к чему-то, сколько от чего-то – от этой предопределённости, комфорта, излишней заботы. От чужих планов на свою жизнь. Но знал одно: хочет попробовать. Непременно.
Валерия… Он закрыл глаза и почти физически ощутил её присутствие – мягкий запах, прохладные пальцы на его запястье, полный непонимания и любви взгляд. Она не плакала и не уговаривала. Лишь спросила тихо, глядя прямо в глаза:
– Ты уверен?
Этот вопрос теперь жил в нём, как эхо. Креспо казалось, что она поймёт. Может, не сразу, сумеет. Его Валерия умная, благородная, а еще – невероятно красивая и, самое поразительное, – его женщина.
Испанец посмотрел на часы – почти полночь. «Ладно, хватит, – сказал себе. – Надо поспать. Завтра куча дел». Ему предстояло сделать несколько прививок, в том числе от жёлтой лихорадки – обязательную для въезда. Врач в медцентре предупреждал: может быть жар, ломота, слабость. «Побочный эффект привычки к цивилизации», – пошутил тогда Рафаэль. Потом встреча с отцом Валерии – серьёзным, властным человеком, для которого жизнь всегда раскладывалась по полочкам. Разговор будет непростым, Креспо это знал. Как и то, что пойдёт с открытым лицом и не станет оправдываться, потому что теперь у него есть собственный путь. Не самый безопасный, далеко не всем понятный. Но свой. И если этот путь лежит через пески, джунгли, болота, жару и прочие опасности далёкой африканской страны – значит, так и должно быть.
Утро встретило Рафаэля свинцовой тяжестью в голове, словно чугунный колокол гудел в черепе, откликаясь на каждое движение тупой болью. Сон пришёл к нему лишь на рассвете – беспокойный, рваный. Сознание металось между двумя мирами, не находя покоя ни в одном. Когда испанец открыл глаза, от сна остались только смутные образы песчаных дорог, горячего солнца и тягучее ощущение разбитости, будто его тело уже побывало в том далёком Мали.
Рафаэль долго сидел на кухне, обхватив ладонями чашку с остывшим кофе, и неподвижно смотрел в одну точку на подоконнике, где когда-то стояла вазочка с лилиями, принесённая Валерией. В этой пустой квартире всё напоминало о ней – в изгибе занавески, в её забытой заколке на полке. Казалось, воздух сам хранил дыхание девушки, и казалось, что милый голос вскоре снова зазвучит:
– Милый, тебе чай или кофе?..
День выдался серым, вязким, будто Санкт-Петербург специально подстроился под настроение Креспо. Хотелось завернуться в одеяло, забыться, не думать ни о чём. Но строгий и неумолимый график прививок не позволял устраивать праздник лености. Рафаэль знал – именно сейчас, когда всё внутри хочет отложить, спрятаться, нужно идти вперёд.
Он вышел из дома, сунул руки в карманы и направился к военному госпиталю. Воздух был холодным, тяжёлым. Осенний город дышал паром и усталостью. У ворот медучреждения ветер бросал в лицо срывающийся с неба мелкий снег. Внутри привычно пахло антисептиком, откуда-то доносился привычный звон инструментов.
Прививки прошли быстро. Медсестра ловко протёрла плечо спиртом, ввела иглу, и Рафаэль, глядя в белую стену, вдруг подумал, что вот и сделал он первый шаг на пути своего преображения. После всех процедур вышел к набережной. Нева текла тяжёлая, почти чёрная, с редкими белыми барашками на воде. Рафаэль остановился, сунул руки в карманы и долго смотрел на неё. «Там всё будет другое, – думал он. – Даже вода. Она не будет холодной и вязкой. Там она – мутная, жёлтая, горячая. И небо там полыхает, а не почти всегда затянуто тучами».
От этих мыслей стало тревожно и одновременно светло. Испанец ощущал ту странную дрожь, которая бывает перед новым началом, – не от страха, а от предвкушения. Но тут же где-то под сердцем кольнуло воспоминание о Валерии. Её глаза – полные непонимания и боли. Её голос – тихий, едва слышный: «Ты уверен?» И он понял, что этот вопрос останется с ним до самого возвращения.
После обеда Креспо бродил по Питеру безо всякой цели. Кафе, магазины, офисы, люди, машины, голоса и шум, – всё казалось далеким, ненастоящим. К шести вечера он уже стоял у двери квартиры Артамоновых, занимающей целый этаж старинного особняка. Это была городская резиденция главы семьи. Сердце билось чаще обычного. Креспо знал, что этот разговор решит многое.
Валерия открыла почти сразу, словно ждала за дверью. Её улыбка осветила коридор, в глазах сверкнули знакомые искорки. Она поцеловала его и показала на стоящие у стены тапочки – домашние, смешные, с загнутыми носками.
– Пойдём, папа ждёт, – сказала.
Рафаэль прошёл в гостиную, где пахло деревом и кожей старых книг. Отец Валерии, Николай Афанасьевич Артамонов, сидел в кресле у камина. Когда Рафаэль вошёл, он поднялся, протянул руку. Его рукопожатие было крепким и сухим и выдавало привыкшего к власти человека.
– Ну, садись. Как там прививки? Говорят, неприятная штука.
– Немного болят разные места, – ответил Рафаэль, чуть улыбнувшись. – Но это мелочи. Без них никак.
– Верно, – кивнул Николай Афанасьевич. – Давай сначала поужинаем, потом поговорим.
Они прошли в столовую, где опрятная горничная уже накрыла стол. За ужином глава семьи говорил о делах – о логистике, о поставках, о новых партнёрах. Его голос звучал уверенно, размеренно. Он был одним из тех людей, у которых всё всегда под контролем, даже обстоятельства. Валерия молчала, только иногда поднимала на Рафаэля глаза. Он чувствовал её тревогу, теплоту, и это невидимое касание поддерживало сильнее любых слов.
Когда ужин закончился, и горничная принесла кофе, наступила короткая, натянутая пауза. Николай, глядя прямо на Рафаэля, наконец произнёс:
– Значит, всё-таки решил ехать?
Испанец поднял глаза.
– Решил.