Дарья Десса. Роман "Африканский корпус"
Глава 2
По обе стороны дороги тянулись нескончаемые торговые ряды. Здесь продавалось буквально всё, что только можно представить: ржавые автомобильные запчасти, когда-то блестевшие телефоны и ноутбуки, сложенные неровными башнями пластиковые ведра, яркие китайские игрушки, стопки обуви без пары. Возле угольных жаровен дымили горы жареной кукурузы и сладких бананов в тесте. Рядом на солнце поблёскивали огромные рыночные груды сушёной рыбы – запах от них стоял густой, тягучий, порой перебивающий всё остальное. Чуть поодаль на пыльных циновках лежали амулеты-гри-гри: косточки, перья, гладкие камни, куски дерева, перевязанные кожаными ремешками. Они выглядели одновременно нелепо и пугающе, – случайными обломками мира, которые кто-то наделил тайной силой.
Пока машина продиралась через плотный, хаотичный поток транспорта, Рафаэль понял, что привычное представление о «дороге» здесь бессильно. Правила движения существовали скорее в виде необязательной и зыбкой тени. Водители сигналили беспрерывно, словно этот клаксонный хор заменял им язык. Машины подрезали друг друга, проскальзывали между толпой пешеходов, телегами, впряжёнными ослами, и целыми стадами коз, невозмутимо жующих обрывки картона. Никто не удивлялся, не злился, всё происходило с поразительной лёгкостью и ловкостью, как если бы этот хаос был тщательно выученным спектаклем.
Звуки города накатывали, как волны. Рёв моторов, крики торговцев, ритмичные удары барабанов, доносящиеся из дальних кварталов, и над всем этим – пронзительные, мелодичные призывы муэдзинов. Их голоса, сплетающиеся с шумом улиц, превращали пространство в живую симфонию Бамако. Красноватая пыль, поднятая тысячами ног и колёс, висела в воздухе, окрашивая всё в охристые и терракотовые оттенки, и оседала на языке терпким, сухим привкусом.
Рафаэль не мог насытиться этим зрелищем. Всё было чужим и непривычным, но в этом же – какая-то гипнотическая притягательность. Город оставлял двойственное впечатление. Среди уличного хаоса то и дело вырастали приметы современности: стеклянные фасады офисов, аккуратно разметенные дороги в центре, островки ухоженной зелени, модные витрины магазинов. Но всё это казалось случайными вставками, чужеродными и поверхностными, словно позолота на сырой глине.
На улицах города жизнь бурлила и пенилась. Женщины в ярких тканях, детвора, с визгом проносящаяся под колёсами мотоциклов, лениво сидящие в тени дворов мужчины неопределённого возраста. Хотя Рафаэль вдруг заметил, что стариков здесь почти не видно. Ни на лавочках, ни на рынках, ни у дверей домов. Ему стало не по себе. Мысль, абсурдная и нелепая, мелькнула сама собой: «Они что, прячут их, что ли? Или, может, тут настолько отвратительная медицина, что никто до старости не доживает? Вот ведь жуть какая…» Он не выдержал и, повернувшись к Наде, спросил вполголоса:
– Где у них пожилые? Я ни одного не вижу. Куда они делись?
Надя вздохнула, её лицо, обычно живое, чуть насмешливое, вдруг стало очень серьёзным, с оттенком печали в глазах.
– Ты видишь в основном детей, – сказала она, глядя вперёд, – потому что в семьях их очень много. Это уклад, традиция, которая остаётся неизменной, что бы в стране не происходило. Вот у нас, к примеру. Демографический кризис. Почему? Выросло поколение 1990-х, которое помнит трудности, пережитые родителями. Многие семьи перебивались с картошки на макароны, а еще был этот жуткий маргарин… «Рама», да, спирт «Рояль», «ножки Буша» и прочая дрянь. Вот и не хотят дети той эпохи становиться мамами и папами. Да и вообще… У нас семья со средним достатком однушку в ипотеку себе позволить не может.
– А здесь всё иначе? – догадался испанец.
– Не то слово! – хмыкнула Надя. – Им, кажется, вообще на всё плевать. Голод, беспорядки, перевороты, отсутствие нормальной медицины и образования, повальная нищета, – да по фигу. Чем больше детей, тем выше статус семьи. А мужчины… – она помолчала, будто подбирая слова, – мужчины либо на работе, у кого она есть, либо… – её пауза прозвучала тяжелее любых слов, – либо погибли во время столкновений.
Рафаэль молча кивнул. В её голосе не было ни пафоса, ни жалости, только сухая, выверенная констатация фактов.
– Здесь сохраняется высокий уровень террористической угрозы, особенно на севере и в центре, – продолжила Надя. – Постоянные атаки, засады, налёты. Потому и кажется, что на улицах сплошные женщины с детьми. Мужчины здесь – ресурс на вес золота. А ещё… средняя продолжительность жизни – пятьдесят с небольшим. Стариков почти нет, они просто не доживают.
Рафаэль продолжил смотреть в окно. Город постепенно менялся. Чем дальше они отъезжали от центра, тем уродливее и тревожнее становился контраст. Стеклянные фасады и аккуратные офисы исчезали, уступая место хаотичному нагромождению лачуг, слепленных из чего попало: ржавых листов железа, покрышек, пластиковых и деревянных обломков. Казалось, что весь этот бедлам держится только на упорстве и привычке его обитателей. А повсюду – дети, бесконечные, вездесущие: босые и чумазые, одетые в отрепья, в пыли по самые уши, с огромными, серьёзными глазами, которые следили за машиной, словно за чудом.
– Надя, – снова не выдержал Креспо, – а как у них с водой и канализацией? Ты же сама предупреждала, что тут всё не так просто.
Спутница испанца снова криво, без веселья усмехнулась.
– «Нормально» – понятие растяжимое, – ответила. – Воду дают по часам, иногда по несколько часов в день. А иногда и по несколько дней – ничего. Нет воды – нет и канализации. Выходят из положения как могут: выгребные ямы и канавы, ведра, кто-то просто выливает всё на улицу. Очистные сооружения ещё французы строили лет сорок назад, с тех пор они работают еле-еле. Фактически всё сбрасывают прямо в реку.
– Тут река есть?
– Так ты ее разве с самолёта не заметил?
– Да у нас же транспортник.
– Ах, ну да. Конечно, река есть и делит Бамако почти поровну. Притом довольно широко разливается – не меньше полукилометра. Но ты смотри, коллега! Пить воду оттуда даже не думай. Только кипяток. И то осторожно, после многоразовой фильтрации. Про купаться вообще не говорю. Это как если бы ты… в канализационном стоке решил заплыв устроить.
– А местные? – не удержался Рафаэль.
– Местные привыкли, – Надя пожала плечами. – У них иммунитет, выработанный поколениями. А ты, белый, скопытишься за сутки, – её тон был сух, как пространство снаружи. – Я тебе серьёзно говорю, Рафаэль. Как бы ни красиво было, как бы ни манила местная экзотика и пейзажи, а тут и правда есть очень красивые места, ни в коем случае в Нигер не заходи…
– … не то козлёночком станешь, – шутливо продолжил Креспо.
– Ага, бегемотиком с раздутым животиком, – хмыкнула Надя.
Городские постройки постепенно редели, и вскоре грузовик осторожно покатил по утрамбованной грунтовке. Рафаэль нахмурился, глядя на дорогу: она была красноватая, плотная, как асфальт.
– Я думал, тут сплошные пески, – удивился он. – Африка, до Сахары не так уж далеко. А земля твёрдая, как камень.
– Это латерит, – кивнула Надя. – Почва, богатая железом и алюминием. Видишь цвет? Красный, как ржавчина. Даже если дождь пройдёт, а это тут редкость, вода уйдёт мгновенно. Не успеет и следа оставить. Правда, местным на радость: все баклажки ей наполнят и будут страшно радоваться. Дождик тут еще и санитарную роль исполняет – смывает следы человеческого пребывания.
По обе стороны дороги начали вырастать целые холмы мусора. Сначала небольшие кучи, потом всё выше и выше, пока они не превратились в рукотворные барханы из отходов. Пластик, тряпьё, остатки еды, ржавое железо – всё перемешалось в зловонную массу, из которой поднимался удушливый, сладковатый запах разложения.
– Это что ещё за пейзаж? – пробормотал Рафаэль, прикрывая нос.
Надя скривилась.
– Добро пожаловать в мою «вотчину». Все болячки – отсюда. Французы мусороперерабатывающий завод обещали? Построить не удосужились, денег пожалели. А теперь вот, пожалуйста, горы отходов. Свалка – визитная карточка любого африканского города.
Рафаэль глубоко вдохнул, но воздух обжёг лёгкие. От жара и вони тошнило.
– Потерпи. Ещё полчаса, и выйдем на открытое пространство, – сказала Надя, глядя вперёд. – Но не думай, что это худшее, увиденное тобой за сегодня.
– В смысле, не худшее? – поднял испанец густые брови.
Надя посмотрела на него коротко, с едва заметной усмешкой.
– Это Африка, Раф. Какая есть. И это ещё далеко не всё, уж поверь.
Они замолчали. Дорога становилась всё хуже, колёса подскакивали на камнях, и Надежда, которая уверенно вела грузовик, как опытный дальнобойщик, сбросила скорость. В воздухе, тяжёлом и вязком, словно в расплавленном стекле, стоял запах гари и разложения. Рафаэль понял: его ждал мир, где привычные законы цивилизации то ли уже не действовали, то ли даже не собирались.
– Тут всё сложно, – снова заговорила Надя. – Ну да, со второй половины XIX века и до 1960 года Мали являлась французской колонией. Так и что? Месье не старались сделать жизнь местных лучше. Только вид делали. Когда же побросали всё, народ принялся строить свою судьбу, а как делать, никто не научил.
Рафаэль смотрел на эти бесконечные мусорные кучи, на сухую, красную, выжженную солнцем землю, и мысли его уносились далеко – в Петербург, к прохладным набережным, к граниту, влажному от ветра с Финского залива. Ещё каких-то несколько дней назад они с Валерией до поздней ночи бродили по набережной Невы.
Город казался им тогда бесконечным и загадочным: крикливые чайки носились над пенными волнами, воздух был пропитан солёной сыростью, и в каждом порыве ветра слышалась какая-то особая, северная музыка. Они говорили обо всём и ни о чём: о её работе в крупной, принадлежащей ее отцу компании, где она с горящими глазами рассказывала о новом проекте, – и тут же, смеясь, просила у испанца какого-нибудь совета, как будто проверяла, способен ли он разделить её мир.
Потом они нашли крошечное кафе на углу, пахнущее свежеиспечёнными круассанами и крепким кофе. Пили этот обжигающий, слишком сладкий напиток и делили выпечку пополам, устроив из этого маленький тайный ритуал. Затем снова шли по пустынным улицам, держась за руки, и каждый боялся задать тот самый главный вопрос, который давно висел между ними, но на который было страшно услышать ответ.
У её подъезда, уже глубокой ночью, Валерия остановилась и тихо сказала:
– Рафаэль, папа попросил тебя завтра прийти, поговорить. И я… тоже хочу присутствовать. Ты согласен?
– Конечно, буду. Во сколько?
– К шести вечера, в городской квартире. Ты знаешь где.
– Знаю. Я приду.
Девушка приподнялась на цыпочки и коснулась его губ, лёгким, невесомым поцелуем, а после шутливо прогнала:
– Всё, иди. Поздно уже.
«Спокойной ночи, Лера», – ответил он, но в груди у него клокотали слова, которые Креспо так и не решился произнести.