Дарья Десса. "Игра на повышение". Роман
Глава 47
С болью в сердце можно жить. Она ведь проходит когда-то, притупляется, оставляя после себя лишь тонкий, едва заметный шрам, похожий на паутинку. Вот без чего нельзя жить совсем, так это без сердца. Когда я в понедельник, словно вынырнув из вязкого, серого тумана забытья, пришла на работу, проведя всё воскресенье дома в жуткой, удушающей депрессии, отключив телефон и даже домофон, чтобы ни у кого не было повода потревожить моё тщательно оберегаемое мрачное настроение, то мне показалось, будто и всё вокруг потеряло смысл, выцвело, стало плоским и безжизненным. Привычный утренний гул офиса казался далеким и приглушенным, словно я слушала его сквозь толщу воды.
Снежана, моя вечно позитивная помощница, привычно кинулась навстречу со своим жизнерадостным щебетаньем о пустяках, но, увидев меня, резко осеклась и шарахнулась, будто наткнулась на невидимую ледяную стену.
– Алина Дмитриевна, вы не заболели? – спросила напугано, и в ее широко распахнутых глазах отразилось мое собственное измученное лицо. – На вас лица нет.
– Нет, со мной всё в порядке, – ответила я совершенно убитым, механическим голосом. А откуда в нём жизни взяться, если мужчина, с которым провела лучшую, самую волшебную ночь в своей жизни, растоптал мои чувства с безразличием слона и прямо из моей постели, еще теплой от наших тел, умчался к другой?
Помощница не поверила, конечно. Ее взгляд был полон сочувствия и беспокойства, но она тактично не стала допытываться. Наоборот, постаралась оградить меня ото всех, создав вокруг кабинета некое подобие карантинной зоны. Я слышала сквозь дверь, как она, если поступали звонки или кто-то приходил, говорила своим самым официальным тоном: «Алина Дмитриевна не может вам ответить, она очень занята на важных переговорах».
Я мысленно поблагодарила Снежану за эту маленькую ложь и ее молчаливую поддержку. И с долей цинизма подумала, что хорошо все-таки быть топ-менеджером. Никто к тебе сунуться не смеет, боясь нарваться на гнев начальственный. Разве что генеральный может нарушить уединение, но он приглашает не сам, а через секретаря, давая время подготовиться к разговору и прихватить с собой необходимые материалы.
Совершенно не хотелось находиться в офисе. Всё здесь вызывало во мне острую, пульсирующую боль. Каждый предмет и звук, казалось, были пропитаны воспоминаниями. Особенно невыносимо было в кабинете, где несколько раз побывал Роман. Вот кресло, в котором он сидел, вот стол, на который он опирался, смеясь. К обеду мне стало настолько тошно от этого молчаливого музея наших коротких встреч, что я позвонила в секретариат Леднёва и сказала, что с сегодняшнего дня беру больничный. Меня спросили, в чем причина. «Тахикардия», – брякнула я первое слово, которое на ум пришло, показавшееся мне достаточно серьезным. Потом, конечно, надо будет где-то взять справку. Ничего, за деньги в этом мире возможно почти всё.
Сказав Снежане, чтобы не волновалась за меня и, если будут какие-то глобальные новости, то писала в мессенджер, я, стараясь двигаться как можно незаметнее, вышла из кабинета. У лифта меня окликнул Орловский, и этот звук пронзил моё существо с такой силой, так больно, что я, вздрогнув всем телом, кинулась на пожарную лестницу, ничего не ответив.
Бежала, перепрыгивая через две ступеньки, на тонких шпильках, страшно рискуя себе что-нибудь сломать, но не могла и не хотела остановиться. Адреналин ударил в кровь, заглушая на мгновение душевную муку. Летела, словно перепуганная близкими выстрелами птица, и остановилась лишь на подземном уровне, тяжело дыша и ухватившись за холодный металлический поручень обеими руками.
Замерла, прислушиваясь к гулкой тишине лестничного пролета. Никто не догонял. Орловский не пошел за мной. Я восстановила сбившееся дыхание, поправила растрепавшиеся волосы и пошла на парковку, стараясь, чтобы стук моих каблуков звучал уверенно и твердо. Села в машину и уехала. Долго кружила по городу, бездумно поворачивая на перекрестках в каком угодно направлении, подчиняясь лишь случайным импульсам. Радио молчало, телефон был выключен.
Я оказалась предоставлена сама себе, запертая в металлической коробке наедине со своей болью, и не знала, как быть и что делать. Просто катила, куда глаза глядят, наблюдая, как за окном проплывают одинаковые улицы, дома, проспекты. Так продолжалось, пока не зажглись первые уличные фонари, бросая на мокрый асфальт длинные, дрожащие блики. Я остановила машину на обочине, вышла и осмотрелась. Кажется, выехала за пределы МКАД, и это какое-то шоссе, уводящее прочь из Москвы. Но где я?
Чтобы узнать, требовалось включить телефон, но делать этого отчаянно не хотелось. Это было бы равносильно тому, чтобы добровольно вернуться в мир, где Он существует. Домой возвращаться тоже. Мне там всё будет напоминать о Романе, особенно навязчивый, терпкий запах его парфюма, который, словно призрак, въелся в мебель и предметы. И ещё там одиноко стоящая на столе чашка, из которой он пил кофе. Стул, на котором сидел. Те самые красные цветы, им подаренные, которые уже начали увядать, роняя лепестки, как кровавые слезы… Я с ужасом поняла, что физически не смогу видеть всё это и обонять. Надо избавиться от улик его присутствия, но всё потом. Не сейчас.
Я стояла и смотрела, как солнце медленно тонет за линией далёких домов. Мороз, к вечеру налетевший особенно злым ветром, щипал мне уши и щеки так, будто хотел откусить кусочек кожи на память. Надо было что-то решать, двигаться, идти, но я вдыхала холодный воздух так глубоко, что лёгкие будто наполнялись осколками стекла. Старалась ни о чём не думать. «Выдержу, восстановлюсь. Не впервой, – убеждала себя. – Я птица Феникс. Сколько раз уже приходилось восставать из пепла, и ничего, жива».
А ведь бывало хуже. Помню, когда Федя бросил меня – тогда казалось, что конец всему. Даже в реку хотела шагнуть, с моста. Просто нырнуть в ледяную тьму, чтобы не чувствовать боли. Мы были молоды, нам только-только стукнуло восемнадцать. Гормоны гнали нас вперёд, в кровь хлынул огонь. Федя – детдомовский, как и я, только весь из себя «звезда». Высокий, русоволосый, сероглазый, с ухмылкой хищника. Учёба ему была до лампочки, но его тянули за уши ради спортивной славы: баскетболист. На соревнованиях бегал, прыгал, забивал, и всё прощалось. Девчонки на него заворожённо смотрели, но на новогоднем балу подошёл он именно ко мне.
– Пошли, потанцуем? – сказал просто.
Я согласилась, как же иначе. Ну как такому красавчику откажешь?! Остальные девчонки, стоящие рядом, скрипели зубами от зависти. Мне даже подумалось, что «тёмную» могут устроить и приказала себе внутренне к этому приготовиться: буду отбиваться. Я Стрела, а не мямля!
Мы кружились и кружились, пока ноги не онемели, пока в зале не стало душно от шампанского, налитого в пластиковые полторашки и принесённого под видом «лимонада». Под конец Федя увёл меня в тёмный угол. Там – неловкие поцелуи, его жадные руки, мои смущённые вздохи. Я не сопротивлялась. Я хотела его, вся горела, таяла, словно Снегурочка у костра. Но до самого главного дело не дошло – бал закончился, пришлось расходиться.
Потом я мечтала. Верила, что это начало. Даже ждала свидания: нас впервые отпустили в город, и я думала, вот он, наш момент. Но тут подруга Мариша вдруг сказала:
– Лина, не ходи.
Я усмехнулась:
– Что, завидуешь?
– Нет, – вздохнула она. – Просто… есть причина.
– Говори уже!
– Только не обижайся. Федя поспорил на тебя с Мишкой.
У меня земля из-под ног ушла.
– На что поспорил? – слова давались с трудом.
– Что он переспит с тобой до конца января. Если выиграет – Мишка обещал подарить блютуз- колонку. Если проиграет, Федя купит ему два блока сигарет.
Вот так, значит. Я для него – предмет сделки, не больше. В тот вечер встретилась с Федей, и он получил своё. Коленом в причинное место, со всей силы. Я сказала только одно:
– Ты проспорил, пацан.
Он всё понял. После ко мне не подходил. А я? Я долго не могла прийти в себя, думала: всё, доверять мужчинам больше не смогу. Но как же глупо! Смогла ведь. Илья был в моей жизни. Роману открылась. Думала, он другой, а всё остальное – наносное, часть имиджа. Думала… А оказалось, напрасно.
Телефон завибрировал, вырвал из горьких воспоминаний. Сначала не поняла – звук будто чужой, издалека, из машины. И вдруг вспомнила: особенный мобильник! Кнопочный, простой, почти игрушечный. Нам, топ-менеджерам, их раздали отдельно и строго сказали: никогда не отключать. Только для связи с генеральным. Номера никто не знает, звонить может только он. В любое время.
Я вернулась в салон машины, достала «звонилку», глянула на мерцающий экранчик. Палец дрогнул, но нажала кнопку.
– Слушаю вас, Владимир Кириллович.
– Добрый вечер, Алина. Мне сказали, что вы заболели.
– Да, у меня тахикардия, – ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
– Вот что. Приезжайте ко мне домой. Адрес я скину сообщением. Жду у себя через час.
И отключился. Я недоумённо посмотрела на телефон. С какой это стати генеральный вдруг решил меня пригласить к себе домой? Причём не как просьба, а в приказном порядке – без вариантов, без права отказаться. Что за новые превратности судьбы? Ох, не нравятся мне такие новости… Но делать было нечего. Усталость сжала меня в тиски, и я махнула рукой: чему быть, того не миновать. Захочет Леднёв уволить – пусть. Хотя, если честно, повода не давала. Да и разве такие дела решаются дома, вечером? Мы ведь не любовники, в конце концов. В офисе ему ничего не мешало бы сказать всё, что нужно.
Вскоре пришла СМС с адресом, и пришлось включить систему мультимедиа. Она высветила карту: от того места, где я остановилась, до точки назначения всего семь километров. Надо было лишь вернуться на МКАД и потом съехать на другое шоссе. «Синегорье» – так назывался коттеджный посёлок, где проживал Леднёв. Красивое название, почти сказочное, будто из детской книги про доброго волшебника.
Пока ехала, мелькнула мысль: надо бы хоть немного привести себя в порядок. С утра даже краситься не стала – только причесалась, и всё. Вот уж точно: со стороны я выглядела больной, с бледным лицом, с кругами под глазами, белыми губами. Недаром Снежана решила, что я свалилась с температурой. Но лишь усмехнулась про себя: «Да и пусть смотрит. Леднёв должен понимать: девушке мало одного часа, чтобы превратиться в красавицу. К тому же я могла быть дома, а оттуда ехать до него куда дольше».
Дорога заняла меньше времени, чем ожидала. Навигатор вывел меня к высоким кованым воротам, блестевшим в свете фар. Они бесшумно раскрылись, будто только и ждали этого момента, и я въехала на территорию. Дорога вела прямо к дому, утопающему в лёгкой темноте вечернего сада.
Дом оказался двухэтажным, не слишком большим, но крепким и солидным. Сруб из массивных брёвен, на окнах резные наличники, в декоре угадывался старорусский стиль. Он напоминал терем, какой рисуют в детских книгах с иллюстрациями к народным сказкам. Красиво, даже завораживающе, хотя для такого человека, как Леднёв, я ожидала чего-то современного, стеклянного, со сталью и бетоном. Этот же дом словно подсказывал: хозяин не гонится за модой, он стоит на своём, предпочитает традицию.