Рассказ основан на реальных событиях, благодарю подписчика за историю.
Ранней весной 1922 года люди, жившие на Тамбовщине, боролись с голодом и страхом. После гражданской войны все считали мешки и кульки с мукой, которые таяли быстрее, чем снег под мартовским солнцем.
Анисья Семёновна Кудрявцева лежала на деревянной кровати родильного отделения в госпитале маленького городка, укрытая двумя одеялами и старым тулупом. Она знала, что еще полночь не наступит, как уже родит. Женщина морщилась от боли и стонала, а рядом сестричка Прасковья все приговаривала:
- Терпи. Терпи, уж скоро легче станет.
За окном выла метель, ветер бил в окна, погода была отнюдь не весенняя, а Анисья кричала и сыпала проклятиями.
Акушерка сказала, что у неё двое детей будет.
- Два сердца в тебе бьются, - качала головой Прасковья.
Анисья закрыла глаза. Двое… В такие времена это не радость, а приговор. Как прокормить двух ртов в столь голодное время?
Но она молилась. Раз Господь дал, значит так нужно.
Первый ребёнок появился на свет ближе к девяти вечера, как и говорила акушерка. Мальчик. Прасковья, что была на подмоге, обмыла его и завернула в чистую тряпицу. Вскоре начал второй ребенок выходить. Анисья теряла сознание, приходила в себя, снова кричала. Прасковья бегала между печью и кроватью, лихорадочно выполняя все поручения акушерки.
Едва второй ребенок на свет появился, как тут же Анисья сознание и потеряла. Но когда она очнулась, рядом с ней сидела все та же медицинская сестра.
- Где мои мальчики? - спросила она слабым голосом.
- Отдохнуть тебе надобно. Ты лежи, лежи, принесут тебе его.
- Почему его, а не их? Два сына... - она простонала. - Одного Макаром назову, второго Степаном.
- Один у тебя сынок, Анисья, один, - Прасковья опустила глаза.
- Ты чего же такое говоришь? - Анисья привстала на локтях. - Думаешь, от боли я совсем ума лишилась? Думаешь, будто бы не знаю, что двоих я родила?
- Родила ты двоих, но вот второй слабенький был, и часу не продержался, - Прасковья перекрестилась и отошла к окну.
Анисья заплакала. Слёзы катились по щекам. Это Бог наказал её за грешные мысли. Боялась она с двумя младенцами не управиться в столь лихое время, вот и забрал он одного из них.
- Где он? Я хочу посмотреть, попрощаться.
- Нельзя, не положено. Унесли его.
- Что ты несешь, Прасковья?
- Врач не позволяет. Говорит, что от переживаний при виде младенца молоко может пропасть и второго нечем будет кормить. Беречь молоко надо, Анисья, беречь. Чем кормить сына будешь, коли пропадет?
Ей так и не показали второго ребенка. Врач и акушерка сделали все, чтобы она ушла домой с сыном на руках и перестала требовать тельце его близнеца.
****
Макар рос тихим мальчиком. Любил сидеть у печки и слушать, как мать поёт старинные песни. Он не знал, что у него был брат, не знал, отчего мама так плачет, когда слышит имя "Степан".
Впрочем, это были редкие моменты, в остальном его мать была стойкой женщиной. Работящей, сильной и выносливой. Только вот часто отец его, Прохор, обижал жену словами, говоря, что никак не сподобится Анисья еще сыновей ему родить, всё переживал, что у соседей полны дворы ребятишек, а у них с Анисьей один сын.
- Проша, а может и к лучшему, что нет у нас больше детишек? Дворы у соседей полны ребят, да только и погост растет, и там совсем не пожилые люди, и маленьких холмиков полно. А ну, как опять голод настанет, что делать мы будем?
Она как в воду глядела - голод и правда настал, в тридцатые годы. И их небольшой городок накрыло уныние, люди бродили худые, шатавшиеся от голода и слабости. Когда у соседей двоих детей не стало, Прохор тогда впервые сказал, что оно и к лучшему, что у них один сын - легче прокормить.
1941 год.
Макару исполнилось девятнадцать. Он работал на заводе токарем. Был высоким, статным, с тёмными волосами и тёплыми глазами. Девушки за ним бегали и он не обделял их вниманием. Но когда началась Великая Отечественная, парень теперь думал только о фронте и все ждал повестки со дня на день.
- Мама, я пойду добровольцем, - сказал он в конце июля. - Устал я ждать призыва.
- Не говори глупостей, - ответила Анисья, - если нет повестки, значит ты здесь, в тылу нужен.
- Это не глупости. Это мой долг. Вчера Ваську Столбина призвали, позавчера Павла забрали. Мне как в глаза их матерям глядеть? Их сыновья Родину защищают, а я подле мамкиной юбки сижу.
- Ты работаешь. И твой долг стране - старательно трудиться!
- Сын прав, мать, - Прохор, который до этого молча ел суп, отложил ложку и посмотрел на Анисью. - Идти надо. И я пойду, сынок. Вместе пойдем...
- Вы чего? Вы ополоумели совсем? - Анисья подскочила. - Как это вместе? А я? Вы на кого меня оставляете?
- Ты, Анисья, отчего шумишь? Ты дитя что-ли, малое? - усмехнулся Прохор. - Уж сорок лет тебе, чай не двухлетка беспомощная. Да не бойся ты, до осени, ну или при худшем раскладе, до зимы домой вернемся. Чем больше народу соберется нечисть эту гнать, тем быстрее мы фрицев разобьем. Решено, сынок, завтра и пойдем.
- А работа? - спросил он, обрадованный тем, что отец его поддерживает и не отговаривает. Хотя жалость к мамке, конечно же, была.
- Так выходной завтра. Ты что, сынок, заработался?
- И правда. Значит, завтра и пойдем в военный комиссариат.
Ночь Анисья не спала, всё плакала, да мужу выговаривала:
- Не любишь ты меня, Прохор, и не любил никогда.
- А отчего же я на тебе женился, коли не любил? - с усмешкой спросил он.
- Так кто тебя знает? Ты же с батькой моим покойным знался, частым гостем у нас был, вот и по дружбе, наверное, замуж меня позвал.
- Глупая ты, Анисья. Я же всю жизнь только тебя и любил, - улыбнулся Прохор. - А что нежностей не проявляю... Так не приучен я, да и когда после работы домой возвращаешься, тут уж не до ласковых речей, поесть да в койку бы завалиться.
- А вот коли любишь, как говоришь, так выкинь мысли о войне из головы.
Прохор нахмурился и посмотрел на жену, будто на ребенка неразумного.
- Я люблю тебя, Анисья, да вот только и Родину люблю тоже. Она мне крышу над головой дала, работу, а я чем отплачу, когда беда с ней? Нет, Анисья, не отговаривай.
Им дали четыре дня на сборы. За это время Прохор и Макар подлатали крышу, поправили забор, да накололи дров, чтобы впрок было. На заводе им помощь выделили и Макар с Прохором купили для Анисьи три мешка муки, масла да соли с сахаром понемногу.
- Дрова есть, хлеб будет, как-нибудь переживешь смутное время, - говорил он, складывая мешки с мукой в сенях.
Анисья лишь молча наблюдала за этими приготовлениями и тихо молилась, чтобы её мужики домой вернулись живыми и здоровыми.
***
Но прошло лето, вот уж и осень на исходе, а победой и не пахнет. В воздухе витало лишь чувство тревоги и страха. А тут еще с октября начались налеты и приходилось прятаться в погребе или в подвалах завода и квартирных домов. Молитвы становились все более жаркими, Анисье было страшно за сына и за мужа. Знала она, что и им там далеко не сладко, что не вместе Прохор с Макаром, а по разным частям и направлениям их распределили. Вот и писала письма Анисья в ответ на те редкие послания, что приходили ей с двух частей.
Но от сына она в последний раз получила письмо в декабре 1941 года и последующие месяцы не знала, что и думать.
А в марте 1942 года, в день рождения Макара, Анисья места себе не находила. Тревога охватила её и не отпускала, дурное предчувствие изводило её с самого утра. Она не очень любила этот день. Да, 13 марта появился на свет её Макарушка, она обрела сына, но потеряла второго ребенка, что Степаном назвать хотела.
Выйдя из калитки, она направилась к колодцу и вдруг увидела, как идет почтальон.
- Андрей Васильевич, есть что для меня?
- Есть, Анисья, есть, - сдавленным голосом ответил он.
Почтальон Андрей Васильевич не спешил вручать ей бумагу. Лицо его, обычно добродушное и чуть смешливое, было сейчас мрачным, как небо перед грозой. Он знал, что за послание пришло Анисье, и это было то, чего боялись все матери, все жёны и все сёстры - бездушное уведомление, напечатанное на желтоватой бумаге, подписанное чужой рукой, скреплённое печатью, как приговор.
Анисья протянула руку, но пальцы её задрожали так сильно, что она не могла удержать листок. Андрей Васильевич положил похоронку в её ладонь и тут же спешным шагом пошел прочь, боясь услышать привычный вой женщины, получившей документ о том, что у неё больше нет сына.
Анисья пробежала глазами по строчкам, затем взяла ведро и вошла в избу. Она закрыла за собой дверь и села за стол, перечитывая еще раз то, что было написано на бумаге.
«Уважаемая Анисья Семёновна! С глубоким прискорбием сообщаем Вам, что Ваш сын, Кудрявцев Макар Прохорович, красноармеец, погиб в бою за Родину 12 января 1942 года…»
Дальше она не читала. Она упала на колени перед иконой, прижала лоб к холодному полу и закричала так, как кричит мать, потерявшая самое дорогое.
Она всю ночь сидела на кровати и выла. Выла как тогда, когда в 1922 году потеряла одного из сыновей.
И на следующий день, вернувшись с работы, она просто сидела у печки, смотрела на пылающие полена, и вспоминала, как Макар в пять лет принёс ей подснежник, вспоминала его шалости, его желание жить и встречать весну.
Теперь весны не будет. Теперь в её сердце только холодная зима.
****
Прошло два месяца после того, как Анисья получила похоронку. Она теперь ходила по дому, будто тень. .
Говорила мало, ела ещё меньше. Прохор писал редко, но всё же писал - коротко, по делу, что, мол, жив-здоров, не волнуйся. Обещал, что вернется домой, не оставит её одну на белом свете. А она и верила, как же не поверить?
Да вот только 17 июня 1942 года, аккурат через две недели после того, как она получила последнюю весточку от мужа, вновь ей пришло уведомление.
И в этот раз соседи содрогнулись от криков, что донеслись из дома теперь уже вдовы Анисьи Кудрявцевой.
А через три дня Анисья достала из сундука старый платок, завязала в него иконку Божьей Матери, положила в туесок хлеба, соли, поставила на столе и пошла к соседям.
- Зинаида, пусть твой сынок придет и заберет муку, что у меня осталась.
- Зачем это? - удивилась Зина.
- Уезжаю я. Ни к чему мне теперь мешки с мукой, что в сенях стоят. Мыши поедят, а так хоть ты своих детишек накормишь.
Зинаида затаила дыхание. В столь голодное время мука задаром достанется! Да кто же сейчас таким добром разбрасывается? Но, глядя на женщину, что стояла перед ней в черном платке, соседка поняла, что Анисья не шутит. Она тут же подозвала четырнадцатилетнего Саньку и велела ему муку в их дом перетаскать.
- Прохор с Макаром вот запасы сделали, чтобы не оголодала я.
- Это же какое богатство, - Зина заплакала, а Анисья прижала её к себе.
- Не поминайте лихом, за домом присмотри, авось, вернусь я в него.
- Так куда же ты собралась?
- Поеду я в Тамбов, в госпиталь устроюсь. Там я нужнее буду, чем тут на заводе останусь полы мыть в цеху. Говорят, в госпитале рук не хватает, вот и мои пригодятся. Не могу я, Зина, тошно мне здесь. Всё напоминает о Макарушке с Прохором, тоска душу съедает.
Зина кивнула и заплакала. Соседей своих она уважала, люди с чистым сердцем они, жаль ей было Прохора и Макара, но она и сама двух старших сыновей потеряла, да о муже весточек нет.
****
Госпиталь в Тамбове был переполнен. Раненые лежаки в коридорах, на топчанах, на полу. Анисья усердно трудилась. Сперва ей было очень тяжело, но вскоре она привыкла. Женщина была права - каждая пара рук персонала была на счету, от врача до санитарки. Вот и её с радостью в подмогу взяли.
Вместе с другим персоналом и теми, кто мог ходить, она помогала спускать лежачих в подвал во вермя налетов, успокаивала тех, кто готов был проститься с жизнью и стала для многих ангелом-хранителем.
В каморке в подвале, куда она спускалась на непродолжительный сон, Анисья повесила на стену икону, что с собой взяла, а рядышком определила два снимка мужа и сына.
ПРОДОЛЖЕНИЕ