– Вперёд на развалины?! – с неподдельным энтузиазмом воскликнул Шелби, делая широкий жест в сторону особняка.
Я вздохнула, но шагнула за калитку, которая с сухим треском отломилась и с треском упала в снежные барханы. Двор утопал в сугробах, из-под которых торчали скелеты бурьяна. Сломанный прицеп образовывал заснеженный холм. Сквозь него проросли какие-то деревца.
– Осторожнее, – бросил Шелби, с лёгкостью проваливаясь по колено в снег и тут же выныривая. – Местный ландшафт любит сюрпризы. Вроде незаметных провалов и ледяных корок. Добавляет остроты впечатлений.
– Спасибо, что предупредил, – проворчала я, осторожно пробираясь за ним следом. Коса в моей руке мерно покачивалась, оставляя на снегу тонкие разрезы.
Мы подошли к парадному входу. Массивная дубовая дверь с оторванными петлями прислонилась к дверному косяку, открывая чёрный провал внутрь. Оттуда тянуло ледяным сквозняком, пахнущим сыростью и вековой пылью.
– Ого, и даже никто не спер, – удивилась я на стоящую рядом дверь и провела по ее ледяной поверхности рукой.
– Желательно ничего тут не трогать, – предупредил меня он. – Хотя бы руками.
– Я учту, – кивнула я.
– После вас, моя леди, – галантно пропустил меня Шелби, но в его глазах читалось ожидание. Он явно надеялся на зрелище.
Я переступила порог. Глазам потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть к полумраку. Мы стояли в просторном холле с разбитой лепниной на потолке. По стенам змеились ледяные узоры, а в углу грудами лежал хлам – обрывки обоев, сломанные стулья, пустые бутылки, всё припорошено инеем.
И тут я её почувствовала. Лёгкое движение в воздухе, едва уловимый хруст инея за спиной. Я резко обернулась, но там была лишь пустота.
– Нервишки пошаливают? – с притворной заботой поинтересовался Шелби, зажигая на ладони маленький шарик синеватого пламени. Оно отбрасывало дрожащие тени на заснеженные стены, отчего руины казались ещё более зловещими.
– Не шуми, – тихо остановила я его. – Здесь что-то есть.
Мы медленно двинулись дальше, вглубь дома. Пол под ногами то и дело предательски скрипел, а с балок свисали ледяные сталактиты. Из гостиной с гигантским провалившимся камином доносился едва слышный шёпот. Он был похож на шелест листьев, но в нём угадывались слова.
«…уходи…»
Шелби замер, и на его лице впервые появилось нечто, кроме скучающего любопытства.
– Интересно, – прошептал он. – Обычно они не такие разговорчивые.
Я подняла руку с косой. Лезвие слабо вибрировало, улавливая незримое движение энергий.
– Это не просто призрак, – сказала я, вслушиваясь в ощущения. – Это что-то другое. Что-то, что не хочет уходить.
Из темноты соседней комнаты донёсся тихий плач. Детский плач. Он был таким жалобным и одиноким, что у меня сжалось сердце.
– О! Классика! – оживился Шелби. – Обожаю классику! Пойдём, посмотрим?
Он уже сделал шаг в сторону звука, но я схватила его за рукав.
– Подожди. Это ловушка.
– Ещё бы! – он сиял. – Но какая искусная! Настоящие эмоции, никакого наигрыша. Мастерство!
Плач внезапно оборвался. В наступившей тишине отчётливо послышалось другое – тяжёлое, влажное дыхание прямо у меня над ухом. Я резко отпрыгнула в сторону, и коса со свистом рассекла воздух, сверкнув в луче света из дыры в крыше.
– Браво! – восхищённо прошептал Шелби. – Почти попала!
– Молчи! – огрызнулась я, оглядываясь.
Вокруг никого не было. Но ощущение чужого, враждебного присутствия стало почти осязаемым. Оно висело в воздухе, густое и ледяное, как мороз.
Стена перед нами вдруг поплыла. Иней на ней сдвинулся, сложившись в очертания – искажённое лицо с пустыми глазницами и безгубым ртом, из которого с тихим шипением выходил морозный пар.
– Оно не хочет, чтобы мы ушли, – наконец-то серьёзно сказал Шелби.
Он выпрямился, и его шутливая манера исчезла без следа. Его пальцы сжались, и синий огонёк на ладони вспыхнул ярче, отбрасывая резкие тени на ледяные стены.
– Оно пытается нас напугать. Загнать в угол.
– А у тебя есть план, как нам не дать ему это сделать? – спросила я, становясь к нему спиной.
Я чувствовала, как нечто холодное и тягучее тянется к нам из темноты коридора.
– План? – он усмехнулся, и в его глазах снова вспыхнули знакомые чёртики. – Конечно, есть. Я предлагаю… устроить ответное шоу.
– Я в тебе не сомневалась, - хмыкнула я, сжимая рукоять косы.
Лезвие звенело в морозном воздухе, словно натянутая струна.
– Смотри и учись, – Шелби щёлкнул пальцами.
Вместо привычного адского пламени из его ладони вырвался… яркий луч солнечного света. Он был таким тёплым и живым, что иней на стенах сразу же затрещал, превращаясь в капли. В воздухе запахло талым снегом и, кажется, цветущими яблонями.
Из темноты коридора донёсся шипящий звук, полный боли и ярости. То самое «нечто» отшатнулось, и ледяной холод на мгновение отступил.
– Что это было? – удивлённо спросила я.
– Противоположность, дорогая, – пояснил Шелби, с удовольствием наблюдая, как тает лёд. – Тьме – свет, холоду – тепло, унынию – радость. Это действует на них раздражающе. Сильнее, чем любое пламя из преисподней.
Он направил луч вглубь коридора, и мы увидели, как нечто бесформенное и бледное, похожее на сгусток тумана с двумя тёмными провалами вместо глаз, отползает вглубь дома. Оно оставляло за собой влажный след, как слизень.
– Похоже, мы нашли главного дирижёра этого ледяного цирка, – довольно заметил Шелби. – Ну что, погонимся за вдохновением?
Не дожидаясь ответа, он шагнул вперёд, заливая коридор своим искусственным солнцем. Я последовала за ним, чувствуя, как коса в моей руке поёт тихую песню готовности. Похоже, прогулка обещала быть куда интереснее, чем я предполагала.
– Что-то я как-то рассчитывала на призраков, а не какую-то неведомую хтонь, - нахмурилась я, следуя вслед за ним.
– О, призраки – это скучно, – бросил Шелби через плечо, уверенно шагая по тающему льду. – Они вечно ноют о прошлом, жалуются на несправедливость. А эта… хтонь, как ты выразилась, – она живая. Голодная. И, кажется, очень обидчивая.
– Божечки-кошечки, опять ему скучно, - я цокнула языком.
– Зато ты научишься чему-нибудь новому. Не всё же картишки на чердаке раскладывать.
– Это не картишки, это Таро, - ответила обиженно я. - Да и нового мне с лихвой хватает в последнее время.
Луч его света выхватывал из мрака обледеневшие двери, обрушившуюся лестницу и странные застывшие наплывы на стенах, словно кто-то вылил жидкий холод и он мгновенно затвердел.
Внезапно свет дрогнул. Из-за угла, с грохотом ломая ледяные наплывы, выползло… нечто большее. Те же бледные клочья тумана, но теперь они сгустились в подобие массивного тела на множестве щупалец. Вместо глаз – те же чёрные провалы, но теперь они пылали изнутри синеватым холодным огнём.
– Ого! – восхищённо выдохнул Шелби. – Апгрейд! Чувствуется, что мы на правильном пути.
Существо издало звук, похожий на скрежет железа по стеклу, и ринулось вперёд. Шелби не дрогнул. Он просто сменил декорации.
Яркий солнечный свет погас, сменившись тёплым, уютным заревом камина. В воздухе поплыл аромат свежеиспечённого хлеба и сушёных трав. Звук скрежета сменился тихим потрескиванием поленьев.
Чудовище замерло в нерешительности. Один его щупалец дёрнулся к источнику тепла, но, едва коснувшись света, отпрянул, покрываясь инеем. Оно зашипело, отползая назад. Эта простая, домашняя картина причиняла ему куда больше боли, чем любое пламя.
– Видишь? – шепнул Шелби, не сводя глаз с твари. – Оно питается холодом и страхом. А мы его перекармливаем. Чем-то совершенно противоположным.
– Значит, нужно дать ему то, что оно ненавидит, – поняла я, чувствуя, как идея обретает форму в моей голове.
Я закрыла глаза, отбросив на мгновение леденящий ужас, и представила. Не просто свет. Я представила жаркий летний полдень. Знойное марево над полем, стрекот кузнечиков, пьянящий запах нагретой земли и полыни. Вспомнила, как мы с детьми и батюшкой Николаем ходили летом за травами, а потом я рассказывала им сказки. Я вложила в этот образ всё тепло, всю жизнь, на которую была способна.
Коса в моей руке вдруг стала тёплой. Я открыла глаза и увидела, что лезвие светится мягким золотистым светом. Я взмахнула ею, и по стенам поползли не тени, а дрожащие солнечные зайчики. Лёд под ними закипел и зашипел, превращаясь в пар.
Чудовище завизжало – пронзительно и бессильно. Оно съёжилось, его щупальца обмякли, а провалы-глаза сузились от боли. Оно отступало, тая на глазах, как снеговая баба под майским солнцем.
– Браво! – крикнул Шелби, и в его голосе прозвучало неподдельное уважение. – Настоящая поэзия уничтожения! Сожги его своим летом, дорогая!
Мы двинулись вперёд, выжигая холод и тьму простыми человеческими воспоминаниями о тепле. И это, как выяснилось, было самым страшным оружием.
Автор Потапова Евгения