Две недели. Четырнадцать дней тишины. Она была не пустой, а наполненной новыми, пусть пока и робкими, смыслами. Я отработала две смены, и снова наступили выходные. Работа стала моим спасением, островком предсказуемости и необходимости, где не было места личным демонам. Они поджидали меня здесь, в квартире.
Роман не звонил, не писал. Исчез, как я и просила. И в этой тишине таилась странная опасность. Остававшись одна в четырех стенах, я ловила себя на том, что воспоминания, будто мелкие и настойчивые тараканы, выползали из всех щелей. Вот здесь он сидел, развалившись на диване. Здесь мы завтракали в спешке. А здесь, в дверном проеме, он впервые сказал, что любит.
Чтобы не сойти с ума, я начала действовать. Сходила в магазин внизу и набрала пустых картонных коробок. Принесла их в комнату Ильи и принялась за разборку его старых вещей. Школьные учебники, тетради с конспектами, коллекция машинок, постеры… Каждая вещь была нитью, связывающей меня с моим настоящим, с моим сыном, а не с призраком несостоявшегося будущего.
В один из выходных я побывала в риэлтерском агентстве, которое мне посоветовали коллеги. Девушка-риэлтор, энергичная и внимательная, выслушала меня, обрисовала ситуацию на рынке. Мы заключили договор, обсудили все нюансы и определились с ценой. Сам факт, что я перешла от мыслей к реальным шагам, придавал сил. Я чувствовала, как почва под ногами из зыбкой и болотистой постепенно превращается в твердую.
Каждый вечер я звонила сыну. Мы общались вчетвером: я, Илья, Маша и Наталья. Их голоса, их смех, их планы на мой приезд стали тем лекарством, которое медленно, но верно заживляло раны. Они ждали меня с таким нетерпением, что я сама начала считать дни.
И вот, после одной из смен, я вернулась домой, приняла душ, заварила чаю и села на кухне в темноте, не включая свет. За окном горел город, мигали огни реклам, неспешно ехали машины. В этой тишине и полумраке я чувствовала не одиночество, а покой. Привыкала к себе новой.
Внезапно резкий, пронзительный звук домофона врезался в тишину, заставив вздрогнуть. Сердце екнуло. Иногда звонят соседи, если не срабатывает ключ-таблетка от подъезда.
—Кто? — спросила я, подойдя к панели.
—Зая! Открой! Это я. Пожалуйста! — голос был сдавленным, хриплым, и я не сразу узнала его. Первая, мгновенная мысль — что-то случилось. Испуг сжал горло.
—Что ты хотел?
—Зоя! Открой! Пожалуйста! Я не уйду! Мне надо сказать тебе важное. Очень!
В его голосе слышалась не просто настойчивость, а какая-то отчаянная, истеричная нота. Я поняла — он не уйдет. Будет звонить, стучать, поднимет на ноги весь подъезд. Вздохнув с обреченностью, я нажала кнопку разблокировки.
Минута, вторая… Потом я услышала его торопливые, неровные шаги по лестнице. Дверь открылась, и он вошел в прихожую.
Я отступила на шаг, и у меня вырвался непроизвольный вздох. Передо мной стоял не тот ухоженный, уверенный в себе мужчина. Он был… разбит. Похудевший, щеки впали, под глазами залегли темные, почти фиолетовые тени. Одежда висела на нем мешком, волосы были слегка растрепаны. Он выглядел так, словно эти две недели не жил, а медленно угасал.
— Зая… — его голос сорвался на шепот. Он шагнул ко мне, но я инстинктивно отпрянула, упершись спиной в стену. — Я не могу без тебя. Мне очень плохо. Я… я дурак! Идиот! Понимаешь? — он говорил быстро, захлебываясь, его глаза блестели в полумраке прихожей лихорадочным блеском. — Мне никто не нужен! Ни мама, ни ребенок, ни эта дурацкая квартира! Ничего! Только ты. Только ты одна. Я сходил с ума эти дни. Ходил на работу как автомат. В новой квартире… я там не могу находиться. Там пахнет чужим, там все не так. Это не дом. Дом — это там, где ты. Я все понял, Зоя. Все! Я испугался жизни, ответственности… А ты… ты была такой сильной, такой настоящей. Рядом с тобой я чувствовал себя мужчиной, а сам оказался трусливым мальчишкой, который бежит жаловаться маме. Дай мне шанс !Один! Всего один! Я все исправлю. Я отгорожусь от мамы, мы продадим ту квартиру, поедем куда-нибудь… Я буду лечить тебя, мы будем пытаться… или не будем! Не надо детей! Надо тебя! Только тебя!
Он резко шагнул ко мне, воспользовавшись моим замешательством, не дав опомниться, не дав ответить. Его руки вцепились в мои плечи, прижимая к стене, а губы впились в мои — жаркие, влажные, отчаянные. В них был вкус знакомой до боли страсти и горьковатый привкус слез.
И тело мое, предательское, глупое тело, отозвалось. Мурашки пробежали по коже, ноги подкосились, и я на мгновение перестала дышать. Память мышечная, инстинктивная, проснулась раньше разума. Эти руки, эти губы, этот запах его кожи, смешанный с запахом ночного города и чего-то отчаянного, отчаянного до безумия. Тепло разливалось изнутри, смывая ледяную скорлупу, в которую я так старательно заворачивала себя все эти дни. Во рту пересохло, а внизу живота заныла знакомая, сладкая тяжесть.
Он почувствовал мою слабину, мою секундную капитуляцию. Его поцелуй стал мягче, но настойчивее, умоляющим и требующим одновременно. Одна его рука скользнула в мои волосы, другая прижала к его груди, и я почувствовала бешеный стук его сердца — или это стучало мое? Голова кружилась, в ушах стоял шум. Мыслей не было. Была только эта жгучая, животная память, взывающая к тому, что когда-то было счастьем.
-Нет!— закричало внутри меня что-то едва слышное, тонущее в этом накате чувств. — Нет, нельзя. Это ловушка !
Я судорожно вздохнула, пытаясь отстраниться, но он не отпускал, его пальцы впились в мою спину, прижимая еще cильнее к себе. Его дыхание было прерывистым, горячим на моей щеке.
— Я… не могу… — вырвалось у меня, больше стон, чем слова.
— Можешь, — прошептал он в губы, и его голос был низким, хриплым, полным той самой власти надо мной, которую я так хорошо знала. — Ты же чувствуешь… Мы… одно целое. Все это время… я умирал без тебя.
И его слова, как раскаленный нож, пронзили ту самую точку, где пряталась самая сильная боль. Боль от разрыва, от одиночества, от пустой кровати по ночам. Тело рвалось к нему, умоляя забыть, простить, утонуть в этом мгновении, где нет ни обид, ни предательств, а только знакомое тепло и иллюзия любви.
Но именно эта боль и стала тем спасительным якорем. Она дернула меня за собой из огненного водоворота его объятий обратно в холодную, трезвую реальность.
Я собрала всю силу воли, какая у меня оставалась, и резко, с силой, оттолкнула его от себя.
— Хватит! — мой голос прозвучал хрипло, но твердо. Я тяжело дышала, опершись о стену, губы горели. — Хватит, Роман! Это ничего не изменит!
Он стоял передо мной, со сбившимся дыханием, с разгоряченным лицом и глазами, полными смятения и непонимания. Он видел, что я откликнулась. Видел, что мое тело предало меня. И не мог понять, почему я снова отказываюсь.
— Но ты же… ты хотела меня, — пробормотал он, и в его голосе слышалась растерянность ребенка, у которого отняли игрушку.
— Хотело мое тело, — выдохнула я, вытирая тыльной стороной ладони губы. — Оно помнит. А я… я не могу. Я не хочу быть просто реакцией моего тела на твою же боль. Я не успокоительная таблетка для тебя, Роман. Уйди. Я услышала тебя, Ром, — начала я, подбирая слова. — И я верю, что тебе больно. И… мне жаль, что ты через это проходишь. Но ты не понял самого главного.
—Что? — прошептал он.
—Ты пришел, потому что тебе плохо. Потому что ты не можешь вынести этой боли. А не потому что осознал мою. Ты снова думаешь о себе. «Мне плохо, мне нужно, я не могу». А что нужно мне? Ты спрашивал себя об этом?
Он смотрел, не понимая.
—Мне нужен был мужчина, который в трудную минуту станет мне опорой, а не добавит боли. Который будет решать проблемы со мной, а не сбежит от них, обвинив во всем меня. Ты показал, кто ты на самом деле. И никакие слезы этого не изменят, ни какая близость. Это только близость тел, понимаешь? А я хочу близости души! Я не могу доверять тебе. Я не могу построить жизнь на страхе, что в любой момент, когда тебе станет трудно или страшно, ты снова развернешься и уйдешь, хлопнув дверью. Прости.
Я увидела, как в его глазах гаснет последняя надежда. Он понял. Понял окончательно. Его плечи сгорбились еще сильнее.
— Так все… кончено? — прошептал он.
—Да, Роман. Кончено.Пожалуйста. И не возвращайся.
Я посмотрела на него прямо, и в моем взгляде, должно быть, было что-то такое, что не оставляло надежды. Вся страсть, вспыхнувшая было во мне, угасла, оставив после себя лишь горькую усталость и щемящую пустоту.
Он понял. Наконец-то понял. Его плечи бессильно опустились. Он больше не пытался ничего говорить, делать. Просто развернулся и, пошатываясь, вышел в подъезд. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком.
Я осталась одна в тишине прихожей, вся дрожа, с губами, еще хранящими вкус его отчаяния, и с душой, которая медленно, по капле, возвращалась в свои укрепленные границы. Это была последняя, самая тяжелая битва. И я в ней победила.
На этот раз я не подошла к окну. Мне не нужно было видеть, как он уезжает. Я знала, что он ушел навсегда. И в груди, рядом с облегчением, жила острая, режущая боль. Не по нему. А по той любви, которая когда-то была такой яркой и, как оказалось, такой хрупкой. По той боли, которую мы причинили друг другу.
Я подошла к столу, где лежал мой телефон, и посмотрела на экран с фотографией Ильи, Маши и Натальи Андреевны. Они улыбались мне. Это была не улыбка счастья вопреки, а улыбка счастья «вместо». Вмере одиночества — семья. Вмере недоверия — поддержка. Вмере прошлого — будущее.
Я глубоко вдохнула. Боль еще была со мной, но она больше не управляла мной. Я переживу и это. Потому что я уже шла домой.
___________
СПАСИБО ВСЕМ ДА ЛАЙКИ, ДОЧИТЫВАНИЯ, КОММЕНТАРИИ, ПРОСМОТР РЕКЛАМЫ И ДОНАТЫ!