Рассказ основан на реальных событиях.
1940 год
Настя с восхищением разглядывала диковинное полотно, что привёз отец из города. До чего красивая была ткань, а мягкая-то какая! У девочки просто дыхание захватывало, когда она прикасалась к чудесной материи.
"Какая же тонкая и будто бы прозрачная", - не веря своим глазам, думала Настя. Никогда она не видела такой восхитительной ткани.
Девочка приложила кусочек зелёного материала к руке и улыбнулась.
Нина снисходительно поглядела на свою младшую дочь. Настя была последышем, любимицей, впрочем, растили её родители в строгости, боясь избаловать. И всё ж особую нежность питала к девочке мать.
- Ну, ну, не тебе это, - произнесла Нина, - оставь, иди крыжовник собирай.
С сожалением Настя оставила так понравившуюся ей ткань и убежала выполнять поручение матери. Нина укоризненно поглядела на мужа.
- Мала еще девчонка, чтобы такими вещами её баловать, - покачала она головой, - материя-то, видно, дорогая.
- Дорогая, - признался Николай, - да я как увидал её на ярмарке, сразу о Настёне подумал. Вот и купил.
- Балуем мы её Коля, - вздохнула женщина, - старшие наши дочки разъехались, вот мы последыша и пестуем. Ты готов последние рубли спустить на баловство.
- А чего ж не пестовать, не баловать, коли одна она у нас осталась? – с улыбкой произнёс Николай. – И девчонке легче живётся, и нам в радость.
- А то, Коленька, что жизнь совсем не такая лёгкая, как у мамки с папкой за пазухой, - нахмурилась Нина, - не станет нас, некому будет баловать и холить Настёну.
- А знаешь, Нин, не станет нас, вот тогда и хлебнёт тягот, - рассудил Николай, - балуй-не балуй, холь-не холь, а хлебнёт. Так пусть хоть под нашим крылом будет балована и живёт легко.
Промолчала Нина, в душе согласившись с мужем. Ей и самой хотелось холить да нежить милую Настёну. Хорошей она девочкой росла, ласковой, послушной. Но ведь люди говорят, что если баловать чудо, то будет худо. Потому мать и тревожилась.
Однако ткань всё-таки не спешила отдавать, хотя и понимала, что подарок отцовский именно дочке-то и предназначался. Там и ошибки быть не могло, ведь глаза у Настёны были зелёные-презелёные, как летняя трава. И материя точь-в-точь повторяла этот чудный оттенок.
Насте материнского слова хватило, не просила она больше ткань. Но случалось, когда Нина перебирала вещи, полотно попадалось на глаза. И тогда Настя, будто зачарованная трогала чудесную тонкую материю цвета июньской листвы.
- Отдай дочурке ткань, чего уж ты, мать, - просил у жены Николай. Очень хотелось ему порадовать девочку.
- На что оно ей сейчас? – возражала Нина.
- Платье пошьём, красавицей ходить будет.
- Двенадцать лет девчонке, надо будет, пошьём ей сарафан из ситца или чего попроще. А время придёт, и сошьём ей красивое зелёное платье. Вот выпускной будет, и сошём.
Николай нехотя согласился с женой. Такой материи, что удалось ему урвать, так просто не купить. И сшить из неё можно наряд небывалой красоты. Так стоило ли расходовать дорогую материю на детский сарафанчик, в котором озорница будет по лесу бегать и кубарем с горы по траве нестись?
С нежностью подумал отец о Настёне. Девчонка она совсем, дитя ещё. Видно, что красавицей будет, где-то и рассуждает по-взрослому, а всё ж ребёнок ребёнком. Может, и права жена, рано их дочурке в дорогих одеяньях щеголять?
*****
За месяц до Великой Отечественной войны Насте тринадцать исполнилось. Стала она просить у матери шитью её обучить, но, Нина хотя и навыками мало-мальски владела, а всё ж кроме как залатать дырку или пуговицу пришить, никогда не бралась за иголку. Машинка была в доме, от матери Николая осталась, да пылилась она в сарае за ненадобностью.
- Разреши, мам, я к тёте Тоне ходить буду, чтобы учила меня.
- Да надо ли оно Тоньке – учить девчонку, да время тратить? Она ж на том деньги имеет, что заказы берёт на пошив.
- А ты позволь мне, я сама спрошу.
Покачала головой Нина, но разрешила дочке подойти к Антонине с вопросом – не возьмёт ли та себе ученицу? Уверена была мать, что откажет швея Насте или дене немало попросит. Но девочка всё же пошла.
- Научите меня, тёть Тонь, шить, очень хочется.
- А ты думаешь, время у меня есть с тобой возиться?
- А я способная, со мной не надо времени много. Научите, пожалуйста. - взмолилась девочка.
- Ты вот какая неугомонная! У меня, смотри, сколько дел, ещё с тобой возиться. Да и грядки неполоты – огород весь зарос.
- А я ваш огород полоть буду! Ни травинки не оставлю. Вы у матушки моей спросите, она скажет, какие у меня руки проворные.
С недоверием поглядела Антонина на девочку, но не отказала ей. Может, и вправду, поможет ей Настёна с огородом управиться? Тогда, так уж и быть, научит она её нехитрым премудростям швейным.
Диву давалась Тоня, как быстро справлялась Настя с огородом. Обещание своё швея сдержала. Усадила Настю рядом с собой и показала, как с ниткой и иголкой, а затем и с машинкой управляться. Девочка и в швейном деле очень способной оказалось.
- Как у тебя всё легко выходит, - покачала головой Тоня, то ли радуясь за ученицу, то ли слегка завидуя, - сколько я корпела над шитьём, тяжело давалось. А ты вон раз-раз и всё…
- И мама так говорит, - улыбнулась девочка, - что учусь я всему легко.
- И с грядками управляешься быстро, - покачала головой Антонина, выглядывая в окно. На огороде теперь, и правда, ни травинки не было.
- Да, ни бурьян, ни мокрец меня не пугают, - воскликнула Настя.
- Иди-ка ты домой, деточка, да больше ко мне не приходи, - нахмурилась Тоня, - чему могла, я тебя обучила. За работу, считай, заплатила. А теперь некогда мне с тобой возиться.
Настя кивнула. Хотелось ей, чтобы и другим швейным премудростям обучила её Тоня, но и на том спасибо. Поблагодарила девочка швею и побежала домой. Антонина же глядела своей ученице вслед с неодобрением. Вспомнила она свою мрачную юность. Те страшные годы ей и вспоминать не хотелось, а тут…
- Вот же легко живёт девчонка, - покачала завистливо головой Тоня, - у мамки с папкой под крылом, холят её, балуют. И не стыдно же ей вот так легко жить...
А Настя и не думала, что такое ей вслед бормотала швея. Несколько дней на огороде не такими уж простыми для неё были – колени болели стоять на земле, да трава попадалась жгучая – все руки в волдырях. Вот только непривычна была девочка жаловаться и боль показывать. Всегда голову держала высоко и улыбалась.
Дома Настя достала бабушкину машинку, настроила её, как тётя Тоня учила, смазала чем нужно. Стала девочка чудеса творить – то отцу рубаху сшила, то племяннице сарафанчик из старого материнского платья перекроила. Втайне мечтала Настя, что увидит мать, как хорошо дочка с шитьём управляется, да подарит ей ту самую ткань чудесную цвета июньской травы.
А потом началась Великая Отечественная война. Николай ушёл на фронт, наказав жене и дочери ждать его с победой. Худо Нине пришлось, тревожилась она страшно. Совсем бы, наверное, с ума сошла, кабы не Настёна. Совсем юная девчушка стала утешением для матери, помогала ей во всём, слёзы вытирала и всегда улыбалась.
- Ты чего, мам, жив же наш папка, не надо кручиниться и слезы лить! – говорила она, сияя ясными глазами цвета летней травы.
Гладила она родительницу по плечу, обнимала её и шептала на ухо добрые слова. И так ладно говорила, что получалось верить ей.
- Как же у тебя всё легко, дочка, - качала головой Нина, - всё с улыбкой да играючи.
Ничего не ответила девочка, только прижалась к материнской груди, чтобы скрыть печаль, что внезапно появилась в её глазах. Никому не показывала Настя своих страданий. Сама беспокоилась об отце и ночей не спала. Любимицей ведь была младшая дочь у папы, и платила всегда ему нежностью преданностью за любовь.
И слёзы проливала Настя, когда от Николая не было писем. И почтальона ждала с замиранием сердца. И радовалась, и печалилась одновременно, когда одноглазый старик Матвей, что разносил письма, обходил их дом стороной. Хотелось Насте вестей, да только ведь и скорбными эти самые вести бывают.