Время летело, день за днем, неделя за неделей. Подкралась незаметно осень, сентябрь зазолотил березы, осыпал землю желтыми листьями. Октябрь безжалостно срывал последние листья. Запоздавшие клинья журавлей тянулись на юг, печально курлыкая. До последнего им не хотелось улетать из родных мест, да только время поджимало. Не увидишь как ноябрь на родной земле придет. Он захаживает с первым снегом, с морозами. А потом и зима.
Перед Покровом Роман зашел в свой амбар. Огляделся кругом. В каждый ларь заглянул. Сердце сжалось. В хорошие то года крышку у ларя то чуть прикроешь. С бугром зерно насыпано. А нынче все полупустые стоят. Урожай оказался даже хуже, чем Роман прикидывал. Да и зерно то недоспелое пришлось убирать.
А ведь правильно тогда мужики решились на это. Побоялись бы, так и этого бы не собрали. Только управились и дожди пошли. Дожди, которые так ждали летом, теперь никому не нужны были. Кто припозднился с жатвой, так и вовсе урожая лишились.
Роман еще раз проверил, хорошо ли лари закрыты. Не дай Бог, где щелочка останется, мыши разом найдут ее, все зерно попортят, если не углядишь. В слабом свете фонаря увидел сноп, припасенный для Покрова. В этот день скотине скармливают последний сноп с последней полосы, так делал отец, так и Роман делает, да и другие мужики всегда приберегают последний сноп. Так уж ведется.
Марья сидела за столом, к празднику начищала оклад у иконы Спасителю. Живот у нее уже большой. Тяжело долго стоять. Вот и старается присесть, если можно. Недолго уж ей ходить осталось. В декабре, в самом его начале, должна по делу разродиться. Только что то тревожит ее, а может и раньше, может просчиталась она.
В избу зашла Федосья. Выдала ребятишкам по ландрининке.
- Вот, посластитесь. Я чё, Марья, зашла к тебе то. Кирпичик свой куда спрятала, не найду нигде. Другой на печку положила, да не высох еще. Нету ли у тебя.
- Так вон, бери остатки, у меня уж натертый. Мне не надо больше. Садись, Федосья, посиди немного. Чё хоть слышно нового в деревне. Я то и не хожу никуда сейчас. Чё то тяжело в этот раз хожу. Ноги, как бревна, к вечеру стают.
Марья говорила, а сама протягивала подруге кирпичный порошок. Та взяла, аккуратно свернула тряпочку, на которую он был натерт, положила в карман своего запона. Присела на скамейку рядом с Марьей. Из кухни вышла Анна. Как же, пришел человек. Охота тоже поговорить.
Женщины начали разговор на свою любимую тему. Покров ведь. Скоро свадьбы начнутся. Начали перебирать деревенских, кто к кому сватался. У кого свадьбы будут. А кто так и не дождался сватов.
Анна только слушала. Она хоть и привыкла, что осталась в числе тех, кого не сватали, но все равно ей всегда становилось грустно. Она жалела тех девок, которых сваты обходили стороной. Помнила себя молодую. Как ждала, что и их дом сваты не пройдут стороной. С матерью они частенько уходили в чулан, открывали сундук с приданым, перебирали добро. Мать всегда придумывала, что то, что надо еще доложить. И подушки пуховые ждали своего часа, и одеяло стеганое на вате. Все было, только женихи обходили дом.
Роман, осмотрев свои запасы, вернулся в избу. Федосья сразу засобиралась домой. Уж очень ей Роман строгим казался. Она и сама не знала почему. Ведь он и пошутить любил, и посмеяться.
Федосья распрощалась и отправилась домой.
- Чё то не любит твоя Федосья меня. Каждый раз, как захожу, так убегает. С чего бы это.
- Не знаю. Возьми да спроси. Мне она ничё не говорила.
Но Роман уже и забыл про Федосью. Сперва напомнил, чтоб Марья не забыла утром Покрова сноп последний отдать скотине. Чтоб зиму лучше перезимовала.
- Да скотины то, почитай не осталось. Одна корова только. Бычка заколем. Телушку еще растить да растить.
Роман понимал, что Марья до сих пор не успокоится, что корову пришлось продать. Жалко ей ее. А ему разве не жалко было, когда уводил. Она как понимала, идти со двора не хотела, упиралась. А в глазах слезы. Марья тогда даже проводить ее не вышла. Анну пришлось в город с собой брать. Одному то несподручно.
Но ведь продал он ее тогда удачно. Цену взял хорошую. Какой то мужик покупал, уж больно она ему приглянулась. Смирная, сразу видно. Погладил ей шею, потрогал вымя. Тут же хозяйка его. Роман предложил попробовать подоить, как молоко отдает, как стоять будет. И той все поглянулось. Мужик даже торговаться не стал. Сколько Роман сказал, столько и отдал. Ударили по рукам и все.
Зато потом на вырученные деньги купил он зерна. Правда уж дороже за него стали просить, но все же купил. И не жалеет. Сейчас то еще дороже продают. Если бы не то зерно, то закрома в амбаре были бы почти пустые.
На Покров Марья напекла пирогов с капустой, да с сушеной малиной для ребятишек. За столом сказала.
- Вот, ешьте сегодня и поминайте, как звали.
Саня сразу же переспросил. кого им поминать как звали. Марья горько усмехнулась.
- Да пироги, Саня. Теперь не знай когда в другой раз доведется испечь то. Муку жалеть будем. Хлеб то с травой буду печь.
Про себя она подумала, что хорошо Роман надоумил летом, чтоб траву сушила, лебеду, крапиву, кашку. Летом то высохла вся трава, только крапива росла у овина. А потом как прошли дождики, трава то поднялась. Они с Анной ходили по оврагам, собирали, что можно, в мешки, потом дома сушили на печке.
Теперь у нее травы то насушено, больше, чем зерна в амбаре. Разве плохо. За жизнь то сколько бывало таких голодных годов. Только травой и спасались.
После Покрова объявили о деревенском сходе возле сельсовета. Все жители поняли, что доброго на том сходе они не услышат ничего. Наверное, опять будут в колхоз звать записываться.
Роман собрался идти, Марья хотела тоже за ним увязаться, послушать, что там будут говорить. Но он ее одернул.
- Сиди уж дома. Куда тебе с животом то, чего морозиться. Вон ветер то с севера какой дует сегодня. Насквозь продует, пока там стоять будешь.
Анна даже и не собиралась идти. Она ничего не понимала в том, что происходит в деревне. Привыкла она, что все дела решает брат. Она и Марью тоже отговаривала. Нечего там бабам делать. Пусть мужики думают.
На сход собралась вся деревня. Большинство, конечно, были мужики, Но много и баб. Лишний повод встретиться, посудачить. То о чем будет говорить приезжее начальство их не особенно волновало. Все одно мужики решать будут, как дальше жить. Так исстари заведено.
Но оказалось, что и от мужиков мало чего зависело. Приехавший из города начальник заговорил про налоги. Он зачитал какое то постановление о том, что к дню Октябрьской Революции жителям необходимо заплатить сельхозналоги. Бедняцкие хозяйства освобождались от этого. Для середняцких и зажиточных нормы были разные. Об этом говорили еще летом.
Даже для урожайного года налог был большим, а уж нынче, когда люди ждали голодную зиму, становилось ясно, что вряд ли кто сможет с ним справиться, даже если подчистую выгребет все зерно из своих амбаров.
В толпе собравшихся послышался гул. Люди кричали, чтоб пересмотрели все налоги. Что это вредительская политика. Что крестьян обрекают на голод.
Только приехавший начальник оставался невозмутимым. Он переждал, пока толпа перестала гудеть, а потом продолжил. К тем, кто не сдаст налог, приедет милиция и заберет его сполна. Да еще и штраф за это дадут.
Роман плюнул, не стал больше ничего слушать, выбрался из толпы и пошел домой. Чего кричать, ведь тот начальник, который выступал перед ними, не сам это придумал. Свыше все идет. Так что и жаловаться надо выше, а этому мужику кричать без толку.
Роман шел домой и внутри его все клокотало от несправедливости. Нет, он принял советскую власть, надеялся, что, как обещали в выступлениях с трибун, люди будут жить лучше. А что же получается. Крестьян хотят разорить совсем. Да еще и стравить друг с другом. И что же теперь делать. Как жить дальше.