Дима каким-то ловким, едва заметным движением перехватил руку женщины, накрыл её второй ладонью и задержал на несколько секунд, словно спрашивая на что-то разрешение. Ну, допустим, это одна из их заправщиц... Или как там называют работниц заправочных станций? — металось в голове. Мало ли какие тут дела, но вообще-то всё это не похоже на деловой разговор.
Словно чтобы подтвердить её размышления, дамочка вытянула руку из Диминых ладоней и, медленно, скованно, словно боясь что-то уронить, двинулась вперёд. Через несколько шагов, вплотную подойдя к стоящему автобусу, она остановилась.
— Дмитрий Сергеевич... — раздался приятный, уверенный женский голос. — Я прошу вас, не нужно делать этого так быстро, ладно? Я очень благодарна вам, правда, вам лично. Вы столько сделали для нас. Я знаю, вы очень хороший и честный человек, у вас самые искренние намерения. Но это всё слишком серьёзно, вы же понимаете. Ошибка в таком деле... она недопустима. Вам нужно очень хорошо подумать и взвесить все «за» и «против». У вас своя жизнь, давно устоявшаяся, привычная. Главное — у вас семья, дети, пусть и взрослые, жена... В конце концов, вы уверены, что они воспримут всё это нормально? Это ведь невероятно важный шаг. Если он окажется неверным — на вашей совести будет искалеченная судьба и разбитое сердце.
— Послушайте, Машенька, — раздался из-под автобусного окна глуховатый, напряжённый голос Дмитрия, такой, каким Ирина не слышала его уже много лет. — Я понимаю, всё это выглядит странно, глупо, может быть, даже авантюрно.
Вы, наверное, думаете, что я сошёл с ума, но я не знаю, как это объяснить. Понимаете, у меня есть ощущение, что я просто обязан это сделать. Я просто не смогу без этого жить дальше, понимаете, Машенька, милая...
«Машенька, милая, не могу жить» — его слова отдавались эхом в голове Ирины. Ну вот и объяснение его горячим глазам, мальчишеской улыбке и стиснутым за спиной рукам.
Наш Дмитрий Сергеевич влюбился — вот оно что! А она-то какая! Разбитое сердце, искалеченная жизнь! Какой богатый словарный запас у простой провинциальной девушки! А какая широта души! Как она печётся о чувствах жены, то есть обо мне, о моих чувствах! Поразительно!
Какие чуткие и заботливые пошли любовницы! А какая осторожность — взвесить все «за» и «против»! «Надо же! Весовщица нашлась. Маша, разумеется, вы правы», — снова раздался демагог Дмитрий. — Конечно, я не имею права принимать такое решение в одиночку. Я непременно поговорю с Ириной сегодня же. Я давно должен был это сделать, но всё как-то не мог решиться, всё тянул. Хотя давно надо было всё решить, объяснить, рассказать. И знаете, Машенька, я уверен, Ирина всё поймёт и поддержит меня, и согласится, и…
Вообще всё будет хорошо.
Ирина тихонько перевела дух. А что, если прямо сейчас высунуться из окна автобуса и, не откладывая до вечера, выразить поддержку этому стареющему Дон Жуану и тут же благословить, например, плюнув на него сверху? И тут же поняла, что не может.
Не готова с ним не то что разговаривать, объясняться, а даже просто встретиться глазами. Он предал её, изменил, закрутил интрижку на стороне, прикрываясь своими служебными поездками. Ну что ж, она постарается быть готовой к этому разговору, хотя ни на поддержку, ни на понимание, о которых он так самоуверенно рассуждает, он может даже не рассчитывать.
Вот же негодяй! — Так, дамочка, вы вообще собираетесь освобождать салон или решили тут корни пустить? — в уши ввинтился мрачный голос водителя, про которого она, оказывается, совсем забыла.
— Может, мне полицию вызвать?
Она ошарашенно посмотрела на него и замотала головой, а потом почему-то ухватилась за рукав всё ещё стоявшего рядом Петра, будто боялась упасть без опоры, и выбралась из салона. Продолжая прятаться за мужчину, который на свежем воздухе, стоя во весь рост, оказался довольно габаритным, она наблюдала, как Дмитрий усадил свою собеседницу в машину и выехал с площади перед автостанцией.
— Слушайте, Пётр… — обратилась она к неожиданному спутнику, который, несмотря на предупреждения и угрозы водителя автобуса, никуда не спешил и, кажется, с интересом ждал продолжения событий.
— А вы видели сейчас парочку? Ну, женщину в белой рубашке и мужчину рядом, постарше неё, солидного такого. Они только что уехали. Вместе.
— Он, что ли? — Павел махнул рукой в сторону удаляющейся машины. — Не, не знаю. Не местный он. У нас таких не водится.
И, заметив её недоумевающий взгляд, пояснил:
— Шикарный мужик, вообще-то. Ты видела, на какой машине он уехал? Нет, у нас таких точно нет. Ни мужиков, ни машин, — уточнил он.
Пётр, очевидно, решил ускорить процесс знакомства и перебрался с Ириной на «ты». Дружеский тон оказался как нельзя кстати, и Ира, не выдумывая лишнего, спросила прямо:
— А женщину, которая с ним была, знаешь?
— Конечно, знаю. Она местная, наша. Это ж Машка. То есть Мария, между прочим, одноклассница моя. В своё время она за мной ухлёстывала, проходу не давала, и не одна она. Я, вообще-то, среди девчонок всегда популярен был, — Пётр горделиво расправил плечи. — Я дурак был тогда, за Нинкой своей с девятого класса ухаживал. Она самая красивая среди нас была — гимнастикой занималась, фигурка — закачаешься… И вообще, по крутизне той же Машке сто очков вперёд давала. Я ж не знал тогда, что она такой змеючей и подколодной окажется, представь себе.
Он схватил Ирину под руку и с увлечением пустился в новый рассказ о своих мытарствах мужа и отца. Было видно, что всё рассказываемое доставляет ему явное удовольствие, хотя и состоит наполовину из слов возмущения.
— Мы с Нинкой сразу после школы поженились, всё очень чинно, по-людски…
То есть свадьбу наши родители такую закатили — три дня гуляли всем городом, не поверишь. Нинка красивая была, ну просто страсть! Хотя и сейчас она у меня очень даже ничего — на уровне, любо-дорого посмотреть... если не знать, какая за этой красотой стервь скрывается-то. Но это мне теперь до конца жизни мучиться, сам понимаешь.
Так вот, родила она мне девку — горластую до ужаса, прям как сама! А потом через два года говорит мне, значит: «Петя, дорогой, у нас будет второй малыш». Малыш! – слышала? Ну, я, дурак, обрадовался, думал: о-бана, наконец-то пацан! Ага, щас. Через девять месяцев — получите, распишитесь: снова девчонка! Да я на одних ленточках, заколочках и колготках скоро по миру пойду. А прошлой весной смотрю на Нинку, а она у меня опять круглая со всех сторон — как будто мало мне спиногрызов-то…
Ну, думаю, ладно, посмотрим, кто кого. И представь: пацан! А я его как увидел — чуть с ума от радости не сошёл. Думаю, ну всё, будет он у меня Добрыня. Представь: Добрыня Петрович Коломеец! Звучит? Ну ещё бы! А эта коза, супружница моя, смотрит на меня с такой улыбочкой хитрой: мол, в Добрыню я себя могу переименовать, а сына зовут Юркой. И главное — бумажку мне в лицо суёт, свидетельство о рождении. Подсуетилась уже, за моей спиной всё организовала.
Нет, Юрка, конечно, тоже ничего. Но я же отец, глава семьи — мне бы детей самим называть… — Пётр увлёкся рассказом о своих семейных невзгодах, совсем уже позабыл, с чего начался разговор, и Ирине пришлось его прервать:
— Петь, ну какие твои годы? Будет у вас с Нинкой ещё один сын — вот тогда уж не зевай с именем-то! — решительно произнесла она. — А вот насчёт Марии этой…
— А чё — насчёт Машки-то?
— Я с Машкой — ни-ни, — перепугался за репутацию Пётр.
— Ну, правильно... зачем ей местный гуляка и выпивоха, и отец-герой, если у неё есть шикарный городской поклонник, — горько подумала Ирина.
— Хотя, Машка ничего так себе, особенно в последнее время, — вдохновился Пётр. — Правда, по жизни не складная она какая-то, а вот вышла бы за меня — всё бы у неё путём было…
Пётр явно уже забыл, как минуту назад говорил, что когда-то сам отверг Марию и её чувства.
— Ну а теперь чего уж… — вздохнул он.
— Ну да, это она, конечно, сильно прогадала, — серьёзно кивнула Ирина. — Слушай, Петь, а другого кого… ну, дети у неё есть?
— У Машки? Нет, нет. А зачем ей рожать — когда у неё их и так полно! — пожал плечами мужчина.
— Не поняла, — растерялась Ирина. — Она же директор детдома?
— А ты думала как? У нас, кроме вокзала, всё как у людей. И детский дом свой есть. Днём с огнём хороших не найдёшь, а тут — пожалуйста. Эх, люди… Как земля таких только носит, кто от детей отказывается.
В голосе Петра вдруг прозвучала горечь, он сразу стал серьёзнее.
— А Машка хорошая. Добрая, честная. Я знаю, я ведь ей сам мебель делал: все шкафы, столы — моих рук дело. Тут спроси любого, мебель от Коломийцева лучше не найти. Это моя гордость. Машка не раз говорила: «Был бы ты не пьющим — цены бы тебе не было». Да я и не злоупотребляю особо… Просто сегодня случай. Машка — женщина отличная, а вот я...
Он вдруг замялся, развёл руками.
— Извини, мне домой надо. К Нинке, к детям… Загулялся. Ну, давай, автобусы не путай больше, ладно?
Ирина с улыбкой проводила его взглядом. Как всё может обернуться! Ещё недавно казался обычным алкашом и бездельником, а тут — мастер с золотыми руками, отец троих, добрый человек, нежно любящий свою «строгую жену», своих детей и даже воспитательницу детдома с её подопечными.
Вернувшись мыслями к разговору с Диминой собеседницей и к мужу, Ирина вновь погрустнела. Женская интуиция — штука серьёзная, не зря тревога не отпускала её в последнее время. Что-то рушилось — тихо и почти незаметно. Было ощущение, будто они с Димой вчера засыпали — близкие, родные, а проснулись чужими. Только Дима, похоже, по этому поводу особенно не горевал — и быстро нашёл ей замену.
продолжение