Жанр: Современная проза, Urban Fantasy (Городское фэнтези), Мистический триллер, Детектив, Паранормальное фэнтези, Психологическая драма
Темы: Сверхъестественные существа, Семейные тайны, Борьба добра и зла внутри человека, Нравственный выбор, Любовь и искупление, Сложные герои, Романтическая линия
Истинная природа человека определяется не его происхождением, а его выбором.
От автора
О книге: Роман в жанре городского фэнтези с элементами детектива. Действие происходит в наши дни, где в секрете от человечества продолжается вековая война между порождениями Тьмы («Низшие») и воинами Света («Стражи»). Главная героиня, Надежда, — гибрид, скрывающий свою сущность. Ей предстоит защитить свою необычную семью от угрозы разоблачения со стороны полиции и могущественных охотников на нечисть.
Обо мне: Меня зовут Роза, это моя первая книга. Я только учусь и набираюсь смелости, чтобы показать своё творчество миру.
Моя просьба к вам: Ваша обратная связь бесценна для меня. Комментируйте, задавайте вопросы, делитесь впечатлениями от глав. Ваше мнение поможет мне сделать книгу лучше и даст силы для продолжения работы!
Начало здесь:
Глава 5: Семейные тайны
Сергей молча смотрел в затылок Максиму, пока тот лихо уворачивался в потоке машин, будто убегая от самого факта их недавнего разговора. Сославшись на «семейные обстоятельства», напарник умчался на своем видавшем виды внедорожнике с какой-то неестественной, лихорадочной поспешностью.
Сергей остался на улице, вдыхая прохладный вечерний воздух. Его ясные серые глаза были полны глубокой задумчивости. Его интуиция, тот самый внутренний компас, что редко подводил, впивалась шипами в сознание: в безумной истории парня таилось жесткое, необъяснимое ядро правды. И его напарник, обычно такой насмешливый и легкомысленный, сегодня вел себя... странно. Слишком яростно все отрицал и слишком поспешно ретировался.
Максим судорожно сжимал руль, мчась по набережной. Маска скептика и балагура, которую он носил дольше, чем форму оперативника, сползла, обнажив холодную ярость. В такт работе мотора в висках стучало одно имя: Елена. Черт бы тебя побрал, Елена.
Он прекрасно знал, кого видел тот парень. Знакомый до боли, до тошноты, ужасающий портрет. И только одна особа на сотни километров вокруг могла вот так, по-дурацки, по-еленски, устроить бойню и упустить свидетеля. Его «кузина». Та, что была старше его на два столетия и всегда вела себя как избалованный, смертельно опасный ребенок.
Как, при ее-то обостренных инстинктах, она могла его упустить? Это была вопиющая небрежность. Самоуверенность и безрассудство. И больше всего его бесило, что из-за выходки Елены снова будет страдать Надя. Их семейный ангел-хранитель. Ей и так регулярно приходилось срываться с места, менять документы, придумывать новые легенды. Каждый раз, глядя на ее вечно юное, но усталое от постоянных тревог лицо, Максим давился комом жалости и вины.
Мысли невольно перескочили на саму Елену. Проклятая, прекрасная, невыносимая. Несмотря на все ее чудовищные недостатки, он, кажется, был чересчур ею увлечен. Она будоражила его воображение. Или это было вожделение, обостренное знанием о ее природе? Это чувство всегда казалось ему извращенным. Она знала его с пеленок, была для него вечной старшей кузиной. И хотя время почти не властно над их родом, и ей было под двести, а ему — 25, пропасть между ними ощущалась не в годах, а в опыте, в самой сути.
Это понимание не мешало ему желать ее с животной силой, что злило его еще больше. Все изменилось, когда он вернулся после учебы за границей, пройдя трансформацию из неуклюжего подростка в молодого мужчину. С тех пор их отношения стали натянутыми, хотя и сохранили нежную привязанность. У нее никогда не было постоянного парня — она для этого была слишком непостоянна, ветрена и эгоистична. Зато был бесконечный поток любовников, чья страсть была лишь прелюдией к финальному пиршеству, утолявшему ее вечный голод. Он старался об этом не думать.
Он резко свернул с трассы, подъезжая к большому уютному дому, спрятанному в лесу за городом. Здесь, рядом с Надей и Еленой, жили и его родители. Отец Максима, потомственный оперативник, как и все мужчины в их роду, был слишком привязан к Наде. Она его почти воспитала. Так было всегда. С тех пор как двести лет назад Надежда, тогда еще молодая женщина, усыновила мальчика-сироту, чью мать она сама... погубила. Странно, что жгучая ненависть обернулась безудержной любовью к этому ребёнку. С тех пор все потомки того мальчика по мужской линии жили под её опекой. Она страдала, теряя своих «сыновей» и «внуков», пусть они и прожили долгую жизнь. Однажды она даже пыталась уйти, не чувствовать больше этой боли, но не смогла. Они были ее семьей. Её якорем.
Сам Максим снимал квартиру в центре Казани, рядом с работой. Но настоящий дом был здесь.
Он влетел в гостиную. При виде него рука Нади, гладившая черную кошку, на мгновение застыла в воздухе. Воздух, еще секунду назад наполненный привычным уютом, вдруг стал густым и колючим.
— Где она? — выдохнул Максим, сбрасывая куртку.
— Наверху, — тихо ответила Надя, и ее взгляд сразу стал тревожным. — Что случилось, Макс?
— Случилось то, что наша милая Елена устроила цирк, и в него попал один безбилетник! — Он едва сдерживал ярость, выкладывая все: дикий рассказ свидетеля, свою версию, свою злость на ее небрежность. — Он был на крыше, Надя. С биноклем. Видел ее... И теперь мой напарник, Сергей, этот чертов проницательный следователь, верит ему на слово! Он уже копает в архивах и нашел какие-то старые совпадения!
Лицо Нади побелело, как мел.
— Он что-то нашел в архивах? — ее голос прозвучал чуть слышно.
— Пока лишь намеки. Но он поверил. И это самое страшное.
В этот момент на лестнице появилась сама виновница переполоха. Ее черные, как смоль, волосы были растрепаны, а в глазах светилось дерзкое любопытство.
— Ой, кто это тут так шумит? Максик, а я тебя ждала. Соскучилась.
— Замолчи! — рявкнул он, подступая к ней. — Ты понимаешь, что натворила? — Он с силой сжал кулаки. — Артистка! Это дело попало в наш отдел! Сергей по-настоящему заинтересовался.
Елена лишь усмехнулась, скользнув взглядом по его напряженному лицу.
— Успокойся. Один очевидец — не проблема. Ты же наш главный оперативник, все утрясешь.
Надя подошла к них, и в ее движении была невероятная сила, заставляющая смолкнуть обоих.
— Хватит. — Ее голос был тихим, но стальным. — Елена, твоя безответственность переходит все границы. Максим прав. Мы все в опасности, пока жив этот свидетель. Игрушки закончились. Максим, я сама навещу его.
Максима почти сразу же отпустила ярость, сменившись облегчением. Надя стерла память и не таким — найдет способ и на этот раз. Правда, он знал, как она не любила эту свою работу. Слишком тонко, слишком близко к краю. Легко ошибиться, нанеся человеку непоправимый вред.
Он нервно переминался с ноги на ногу.
— Надя... — он начал, избегая ее взгляда. — С нашим новым шефом... не все так просто.
Ледяная игла прошла у нее по спине. Она молчала, заставляя его продолжать.
— Он... задает правильные вопросы. Слишком правильные. Поверил парню на слово. И он умный, Надя, чертовски умный. Его не обведешь.
Тишина стала звонкой. Надя невольно прижала пальцы к губам. Даже Елена перестала мурлыкать, ее кошачья расслабленность сменилась звериной собранностью.
— Мне едва удалось сохранить покер-фейс. Чертовски проницательный тип.
— Откуда он? — вопрос прозвучал резко.
— С Севера. Из питерского спецотдела.
— Ясно. — Надя отстраненно провела ладонью по пледу. — Проблема на горизонте. И каков он, этот ревнитель справедливости?
— Лучший из людей, что я встречал. И худший возможный враг. Он не признает полутонов. Для него мир делится на тех, кто охотится, и на дичь. — В голосе Максима прозвучало неожиданное уважение, смешанное со страхом.
— Нам нужно понять, что им движет. — Надя подошла к окну, глядя в черное стекло. — Нам бы приблизить его, — тихо сказала она. — втереться в доверие.
С дивана донеслось ленивое, мурлыкающее:
— А может, и ему память стереть? Раз он такая угроза.
— Только не это, — голос Максима прозвучал резко, и он тут же взял себя в руки, но было поздно.
— Ой? — Елена приподняла бровь, и в уголках ее губ заплясали игривые чертики. — Неужто у нашего Максика появилась слабость? И каков он, твой принципиальный следователь? Красивый?
Максим сжал кулаки, но Елена опередила его, томно облокотившись на дверной косяк, ее губы тронула ядовито-сладкая улыбка.
— Ой, Максик, у тебя что, глаз дергается? Ревнуешь? — она сделала преувеличенно-трогательное лицо. — Не надо. Ты же знаешь, ты у меня единственный... ну, по крайней мере, единственный сегодня. И вообще, я тебе такой подарок на юбилей приготовила, что все твои бывшие... ой, то есть подруги... будут плакать от зависти всю оставшуюся жизнь. Короткую, но яркую.
Она весело подмигнула ему. Максим фыркнул с презрением, которое тут же сменилось досадой.
Вдруг Надя оторвалась от окна. В ее позе появилась внезапная решимость.
— Юбилей. Идеально.
— Ты хочешь... устроить праздник? Здесь? — Максим с недоумением посмотрел на нее.
— Именно так. И ты пригласишь его. Своего принципиального шефа. — Она повернулась к ним, и в ее изумрудных глазах заплясали острые, холодные искорки. — Если нельзя остановить любопытство, его нужно возглавить. Лучший способ спрятать тайну — это сделать ее частью интерьера. Пусть придет и убедится, что мы — просто чудаковатая, но абсолютно нормальная семья. Так мы узнаем о нем больше, чем он о нас.
Воспоминание, 1812 год. Лесная дорога
Пыль, поднятая колесами телег, медленно оседала на придорожную траву, делая ее серой и безжизненной. Сам обоз — жалкая горстка повозок, нагруженных самым ценным, что успели схватить в панике бегства, — полз по разбитой дороге, увязая в колеях. Воздух был густым и сладковатым от страха, что витал над людьми, и едким — от пыли. Вера, крепко прижимая к себе младшую сестру Любу, старалась не смотреть на зарева, рдевшие на том самом горизонте, откуда они бежали. Каждый толчок колеса о камень отдавался в ней глухим эхом тревоги. Их маленький обоз с двумя наемными стражниками отчаянно пытался уйти от великой армии, но война настигла их там, где не ждали — на глухой лесной дороге.
Шайка мародеров — оборванных, озверевших от безнаказанности, падких на легкую добычу. Шестеро против двух стражников и нескольких перепуганных до полусмерти слуг. Исход был предрешен.
Сначала раздался сухой, костяной щелчок тетивы. Стрелы просвистели как осы, и оба стражника рухнули на пыльную землю, не успев издать звука. И тут же мир взорвался. Поднялась паника — душераздирающие крики возниц, истеричное ржание лошадей, дикие выкрики.
Отец Веры, человек книжный, не приспособленный к бою, с нелепой и оттого пронзительной решимостью схватил со дна повозки тяжелое охотничье ружье. Его выстрел грохнул, как удар грома среди ясного неба, неумелый и громовой. Он лишь на миг ошеломил нападавших. Ответный удар топора был молниеносным. Вера увидела, как прямая спина отца странно согнулась, и он, не издав ни звука, осел у колеса. А потом был крик матери — нечеловеческий, разрывающий душу — и она, бросившись к нему, получила удар прикладом по виску. Ее тело мягко рухнуло рядом, и наступила тишина, страшнее любых криков.
Вера застыла. Паралич сковал ее, сдавил горло ледяным обручем. Она видела все, но не могла пошевелиться. Мир сузился до окровавленной земли у колеса их повозки, до медвяного, тошнотворного запаха крови, который въедался в одежду, в легкие. В ушах стоял высокий, неумолчный звон.
Этот звон нарушил хриплый смех. Один из мародеров, бородатый детина с пустыми, безумными глазами, уже влез на их телегу. Он с грохотом отшвырнул в сторону драгоценный инкрустированный сундук с фамильным серебром и грубо ухватился за Любу.
— Мамочка! — забилась в истерике девочка, цепляясь за сестру.
Инстинкт оказался сильнее паралича. Вера рванулась вперед, пытаясь оттолкнуть огромную лапищу, сжимавшую тонкую руку сестры. Она ударила, больно угодив ботинком в нос негодяю.
— Ах ты, сучка дворянская! — зарычал он, и в его глазах мелькнула свирепая жажда расправы.
В этот миг другой бандит сзади схватил саму Веру за волосы, с силой стаскивая с телеги. Она отчаянно забилась, царапаясь, кусаясь, пока по лицу не пришелся сокрушительный удар грубой ручищей. В глазах потемнело, мир поплыл.
И в этой черноте что-то надломилось. Ледяной ужас, сковывавший ее, треснул, как тонкое стекло. И из трещины хлынуло нечто иное — всепоглощающая, черная, первобытная ярость. Она захлестнула Веру с такой силой, что перехватило дыхание. По жилам будто побежала смола — горячая, тягучая, обжигающая. Пальцы судорожно сжались, ногти впились в ладони до крови.
А рядом Люба, обессилев, уже не кричала, а тихо, по-щенячьи жалобно скулила. Разбойник уже порвал ее платье, оставляя на тонкой ткани грязные, мерзкие следы. Именно этот звук — беспомощный, детский — стал последней каплей.
И случилось невообразимое. Следом за темной энергией, из самых глубин ее существа, сквозь наполняющую ее черноту, прорвался другой поток. Чистый. Ослепительный. Холодный, как горный родник в лютый мороз. Это была иная сила, проснувшаяся в ответ на отчаяние и угрозу самому дорогому. «Спасти. Защитить». Эти слова застучали в висках навязчивым, неумолимым ритмом.
Свет не подавил тьму — он вступил с ней в странный, бурлящий симбиоз. Ярость никуда не делась, она пылала в груди бешеным пожаром, но ее слепая разрушительность была обуздана теперь ясной, стальной волей. Трансформация происходила стремительно, прямо в процессе борьбы. Вера почувствовала, как мышцы наполнились несвойственной ей силой. Резким движением она отшвырнула от себя бородача, и тот, к своему удивлению, отлетел на добрых три метра, тяжело рухнув на землю.
Вместе с силой пришло и знание — древнее, как мир, ждавшее своего часа. Рука сама потянулась к солнцу, пробивавшемуся сквозь листву. Воздух вокруг нее затрепетал, заискрился мириадами невидимых частиц. Они послушно сгустились, сплелись в сияющую, плотную форму. В ее пальцах материализовался светящийся клинок — невесомый и прочный, жужжащий едва слышной вибрацией.
Мыслей не было. Была только ярость, воля и цель. Не давая времени опомниться, она рванулась к тому, кто терзал Любу. Схватила его за грязные, свалявшиеся волосы и нанесла удар. Движение было стремительным и точным, клинок прошел сквозь шею почти без сопротивления. Голова с тупым хлюпающим звуком отделилась от тела и откатилась в сторону. Тело обмякло и осело.
Люба, словно очнувшись, с немым ужасом вгляделась в безжизненное лицо бандита, в окровавленный клинок в руке сестры.
Вера стояла, тяжело дыша, глядя на сияющее оружие. К горлу подкатила тошнота, смесь ужаса и отвращения. Все смешалось — запах крови, пота, грязи и пыли. Она медленно выпрямилась. Ее пшеничные волосы, выбившиеся из-под платка, вдруг вспыхнули на солнце, став почти белоснежными, сияющими собственным светом. Глаза, такие же синие, как у Любы, зажглись изнутри ледяным, нечеловеческим огнем.
Она обернулась к сестре. Девочка смотрела на нее широко раскрытыми глазами, в которых читался уже не просто страх, а благоговейный ужас.
— Вера... — прошептала она.
Но Вера уже почти не слышала. Она смотрела на свои руки. Они не дрожали. Она подняла взгляд на остальных мародеров, которые замерли в нескольких шагах, увидев сияющее чудо и отрубленную голову товарища. В ее синих, ясных глазах они прочитали нечто, что заставило их в панике бросить добычу и броситься прочь, в спасительную чащу леса.
В тот день их маленький обоз был спасен. Но, глядя в лицо сестры, Вера с холодной ясностью поняла — ее прежняя жизнь закончилась здесь, на этой пыльной дороге. Она прикоснулась к чему-то чудовищному и великому одновременно. Сила, пульсировавшая в ней горячим и холодным потоком, была и благословением, и проклятием. Она спасла Любу, но этот поступок навсегда отделил ее от людей и их мира.
Ей открылось, кто она. И что она должна делать. Ее жертвы — это не какие-то там разбойники. Ее истинные враги — совсем иные существа, порождения древней скверны.
Она стала Стражем. Но, что странно, не ощущала себя бездушным орудием, какими, должны были быть Верхние. Разрыв между ожиданием и реальностью оглушал: там, где она ждала ледяного спокойствия, бушевала буря. Боль от смерти родителей прожигала душу острее, чем когда-либо. Любовь и нежность к сестренке, которая все так же сидела на земле, бессознательно стягивая на груди порванное платье, не исчезли — они кричали в ней с новой, мучительной силой. Она все еще была Верой — капризной, своевольной, романтичной. Но теперь это «все еще» существовало бок о бок с чем-то иным, огромным и пугающим.
И тут горькая мысль пронзила ее, причиняя почти физическую боль: а чем эти, вон те, лежащие в пыли, лучше? Разве их души не были так же испорчены злобой и жаждой насилия? Грань между жертвой и охотником, между злом и необходимой расправой внезапно помутнела, оставив после себя лишь тяжелый, неразрешимый вопрос.
Глава 6. Новая миссия
Шок — штука коварная. Сначала он парализует, потом притупляет чувства, а под конец, словно ядовитый сорняк, прорывается наружу неудержимой болтливостью. Парень, столкнувшийся с чудовищем, не стал исключением. Его предупреждали, просили молчать, но леденящий душу ужас искал выхода — и находил его в пьяных шепотках в барах, в истеричных исповедях случайным попутчикам. Этого оказалось достаточно.
Уже на следующее утро одна из желтых газетенок, живущих на дешевых сенсациях, вышла с кричащим на всю полосу заголовком: «СЕРДЦЕЕДКА В НОЧНОМ ГОРОДЕ? Очевидец утверждает, что стал свидетелем ритуального убийства!» Текст пестрел восклицательными знаками, неуместными эпитетами и туманными, но зловещими намеками на «специальный, засекреченный отдел полиции».
Эту самую газету, в своем уральском городке, подняла Вера. Пальцы ее внезапно похолодели, сжимая шершавую бумагу. Казань. С каждым прочитанным словом внутри нее сжималась тугая, холодная пружина. Существа, чей след она знала как свои пять пальцев, никогда не охотились в крупных городах. Леса, глухая провинциальная глушь — да. Но не многолюдный мегаполис. Их древние инстинкты люто избегали толпы. Что-то сломалось.
Ее взгляд скользнул по фразе о «специальном отделе». Ледяная волна страха накрыла ее с головой. Люди. Обычные люди с их кожаными кобурами, стандартными пистолетами и криминалистическими протоколами всерьез вознамерились охотиться на одного из них. Это было даже не безумием — это было самоубийством, чистым и простым. Они просто не представляли, с чем связываются. Недооценивали немыслимую скорость, звериную силу и ту чистейшую, первобытную ярость, против которой любая пуля может оказаться бесполезной. Они обрекают себя на смерть, мучительную и абсолютно бессмысленную.
Эта мысль, навязчивая и оглушительная, сверлила ей голову весь бесконечно длинный день. К вечеру решение было принято. Оставаться в стороне больше нельзя. Она должна возглавить это безумие, чтобы его остановить. Или, по крайней мере, направить в менее разрушительное русло.
Она смотрела на карту. Расстояние не было огромным, но менялась сама суть охоты. Город — это лабиринт, где любая ошибка стоила раскрытия. Но ехать было нужно. Ее миссия не знала границ.
Она собралась быстро, аскетично. Единственная ценность — старый, истрепанный дневник, привычка с детства. Перед отъездом она в последний раз обошла свои уральские угодья — леса, которые почти очистила за годы. «Новый Страж придет на уже убранную территорию», — с горькой иронией подумала она.
Переезд был делом техники. Съемная квартира на окраине Казани. Первые дни ушли на разведку. И тут ее ждал сюрприз. Леса вокруг города были... пустынными. Слишком чистыми. Она чувствовала лишь слабые, старые следы, обрывающиеся на полпути. Кто-то работал здесь до нее. Кто-то очень эффективный. Эта мысль вызывала не облегчение, а тревогу. Кто он? Другой Страж? Значит, территория занята?
Вера привыкла к ритму города, но не к его неестественной чистоте. Она продолжала обходить леса, и каждый раз тишина встречала ее как упрек. Эта загадка волновала ее почти так же сильно, как и городская охота.
Глава 7. Консультант
В приемной царила унылая, казенная пустота. Давящие панельные стены, скучная мебель из светлого дерева, въевшийся в стены запах дезинфекции и старой бумаги. Когда из дальнейшего кабинета вышел он — тот самый оперативник с уставшим, но необыкновенно твердым лицом, с той самой фотографии в деле, — пространство между ними будто сжалось. Сергей.
— Вам что-то нужно? — его голос прозвучал профессионально-нейтрально, но в глубине усталых глаз читалось легкое раздражение, утомление от бесконечного бумажного потока.
— Вам нельзя лезть в это дело, — голос Веры прозвучал тихо, но с такой стальной убежденностью, что воздух в комнате словно сгустился. — Вы не понимаете, с чем столкнулись. Оставьте это. Отойдите, пока не поздно.
Сергей медленно нахмурился. Его взгляд, отточенный годами работы и привыкший замечать малейшие детали, скользнул по ее лицу — неестественно бледному, по сжатым кулакам, по глазам — в которых читалась не истерика испуганной девчонки, а странная, стальная, леденящая уверенность. Эта девушка не была похожа на обычную городскую сумасшедшую.
— Сударыня, я не знаю, откуда вам известно об этом деле, но прошу вас успокоиться, — произнес он, хотя его внутренний аналитик уже работал на полную мощность, фиксируя каждую деталь.
Она отчетливо видела: он не верит. Считает ее очередной истеричкой, напуганной газетными утками. Иного пути не оставалось.
— Вы не можете их остановить обычными методами, — сказала она тихо, но так четко и весомо, что каждое слово будто врезалось в столешницу между ними. — Ваше оружие для них — не более чем детская забава. Они быстрее, сильнее, выносливее. Чтобы обезвредить, нужно... знать их природу. Понимать, как они мыслят. — она на мгновение запнулась, подбирая максимально безопасные и рациональные слова.
Сергей замер. Но это была не просто пауза для осмысления. Весь воздух в душной, застоявшейся приемной вдруг стал густым, тяжелым, будто перед сильной грозой. По его спине пробежали знакомые, ледяные мурашки — древний инстинкт закричал на уровне спинного мозга, тревожной сиреной. Всякое раздражение вмиг сменилось острым, профессиональным интересом и липким, холодным страхом. Эта хрупкая с виду девушка с глазами цвета зимнего неба не лгала. Он чувствовал это каждой клеткой своего существа. Ее уверенность была почти осязаемой, как прикосновение холодной стали.
— Откуда вы это знаете? — его голос прозвучал приглушенно, осипши. Он уже не сомневался в фактах. Теперь он пытался понять самую суть явления.
Вера сделала глубокий, почти змеиный вдох, не отрывая от него своего пронзительного взгляда. В ее глазах не было ни тени страха, ни истерики. Лишь холодная, бездонная, пугающая своей абсолютностью уверенность.
— Потому что я — исследователь. Я годами изучаю этот... конкретный феномен. У меня есть теории, наработки и, что важнее, проверенные средства борьбы.
Она видела, как ее слова бьют в него, словно тяжелый молот. Он почти физически отшатнулся, его лицо вытянулось и побледнело от внезапно обрушившегося потрясения. Значит, это действительно правда. Не маньяк в маске, не массовая галлюцинация. Она говорила о неком «феномене» как о чем-то реальном, материальном, поддающемся изучению.
— Расскажите мне все, что знаете, — потребовал он, и его голос стал тише, но жестче, обретая стальные нотки. — Сейчас же.
— Нет, — ее ответ прозвучал как удар хлыста. — Это не ваша война. У вас есть выбор: либо вы забываете этот разговор и закрываете дело, либо я буду все отрицать. И тогда ваши люди умрут, ничего не добившись.
Она наблюдала, как за его непроницаемой маской копошатся мысли, взвешиваются невероятные риски, рушатся привычные картины мира.
— Что вам нужно? — спросил он наконец, смирившись с новыми правилами игры.
— Взять меня в штат. Консультантом, стажером, архивариусом — кем угодно. Так у меня будет официальный доступ к оперативной информации, и я смогу отследить его быстрее вас. И остановить. До того, как оно убьет снова.
— И как вы его остановите? — в голосе Сергея вновь прозвучал вызов, скепсис, смешанный с надеждой. — Вашими «теориями» и наработками?
Вера лишь сжала губы в тонкую упрямую ниточку, на мгновение опустив взгляд.
— У меня есть свои методы. Проверенные. Это не ваша забота. Решайте. Сейчас.
В этот самый момент дверь в приемную с легким скрипом распахнулась, и на пороге, словно на сцене, появился Максим, неся в каждой руке по пластиковому стаканчику с дымящимся кофе. Его лицо озарилось широкой, беззаботной улыбкой при виде незнакомки.
— О-о-о! А у нас приемная сегодня внезапно похорошела! — он восхищенно присвистнул, окидывая Веру с ног до головы заинтересованным, оценивающим взглядом. — Серёг, а нас, случаем, не предупредили о пополнении в нашем славном коллективе?
Вера лишь холодно поджала губы, демонстративно проигнорировав его флирт и обратив взгляд обратно на Сергея.
Сергей, все еще заметно бледный, кивнул в сторону коридора.
— Макс, ты как раз вовремя. Проводи... — он запнулся, не зная, как ее представить.
— Вера Ивановна, — коротко и сухо представилась она.
— Проводите Веру Ивановну в отдел кадров. Помогите оформить все необходимые документы. И чтобы к концу дня все было готово. Срочное дело.
Улыбка на лице Максима медленно сползла, сменившись искренним, неподдельным недоумением. Он перевел взгляд с сурового лица начальника на непроницаемо-холодное лицо незнакомки, но возражать не посмел.
— Конечно, шеф, — он галантно распахнул дверь, пропуская ее. — Прошу, Вера Ивановна. Добро пожаловать в наш сумасшедший дом. Надеюсь, вы задержитесь у нас надолго?
Вера молча, с прямой спиной прошла мимо него, не удостоив его даже взглядом. Ее мысли были уже далеко — в темных, тускло освещенных переулках спящего города, где сейчас охотилось нечто, что не должно было здесь быть. Охота начиналась. И теперь у нее был официальный пропуск на поле боя.
Из воспоминаний, 1802 год. Семейный портрет
Конец лета выдался погожим. Солнце, еще высокое, но уже не палящее, заливало светом усадебную террасу. Воздух был прозрачен и напоен ароматом скошенного сена и поздних цветов. Семья Петровских решила отобедать на открытом воздухе.
Суетливые девки в чепцах сновали туда-сюда, поспешно накрывая на длинный стол, уставленный фаянсовой посудой с синими узорами. В центре, словно главный гость, восседал пузатый самовар. Медный, отполированный до зеркального блеска, он пыхтел и бурлил, выпуская струйку пара. Елизавета Андреевна, хозяйка дома, считала его не просто посудой – а сакральным атрибутом единения. Ни одно семейное застолье не могло обойтись без этого блестящего исполина. Ей казалось, что под его мерное шипение сплетаются нити семейных историй, шуток и планов на будущее. Он был ее якорем, зримым воплощением всего светлого и правильного в ее жизни.
И сейчас, глядя, как парок от самовара клубится над головами мужа – Ивана Алексеевича, степенно разворачивающего салфетку, – и трех дочерей (старшая, смирная Наденька, резвая Верочка и крошка Любочка, пытавшаяся дотянуться до вазочки с вареньем), Елизавета Андреевна вцепилась в этот образ, как утопающий в соломинку. Держись, – шептало что-то внутри. Вот оно. Вот за что цепляться, чтобы не дать Тьме вырваться наружу. Темная сущность, дремавшая в самых потаенных уголках ее души, недовольно зашевелилась, как зверь в клетке, почуявший свободу. Но вид семейного благополучия, теплота самовара, смех Любочки – все это заставляло ее отступать, глухо урча, но пока еще покорная.
Она старалась не оставаться одна. Особенно страшил ее старый парк, переходящий в дремучий лес, что подступал к самому краю усадьбы. В погожие дни, как этот, лес манил своей прохладной тенью, шепотом листвы, обещанием тайн и дикой, необузданной свободы. Именно тогда Елизавете Андреевне становилось особенно страшно. Не только от накатывающих темных желаний – сорвать эти проклятые корсеты, бежать, бежать без оглядки в чащу, кричать, ломать, разрушать этот опостылевший мирок… Но еще страшнее был внезапный, острый восторг от этих мыслей. От понимания, какая сила таится в этой Тьме. Какое наслаждение сулит ей полная утрата контроля. Она резко отхлебнула горячего чаю, обжигая губы, стараясь сосредоточиться на смешной истории, которую рассказывал муж. Самовар пыхтел успокаивающе. Якорь держал. Пока еще держал.
Глава 8: Тишина перед допросом
Получив свое удостоверение консультанта — бледно-синюю карточку, казавшуюся смехотворно хрупкой, — Вера подошла к огромному окну в коридоре. За стеклом угасал осенний город, усыпанный огнями-бусинами. В ее отражении читалась не просто усталость, а тяжесть сотен невысказанных истин.
«Умная тварь», — пронеслось в голове, и мысль эта была холодной и острой. Но куда опаснее самой твари была эта неестественная тишина. Леса вокруг города были вычищены, будто кто-то методично стер с карты все следы скверны. Кто?
Мысль о другом Страже уже не вызывала надежды, лишь настороженную тревогу. Его присутствие она ощущала иначе — не привычным свежим бризом чистой силы, а чем-то приглушенным, почти меланхоличным, как эхо отзвучавшей мелодии. Странно, что он не вышел на контакт. Значит, он либо не считал ее угрозой, либо осторожничал. Но почему? Возможно, он наблюдал и за ней? Или его сила была настолько иной, что их частоты просто не совпадали? Пока это был просто Призрак, чье присутствие читалось в зловещей, неестественной чистоте лесов.
Ее мысли метнулись к Сергею. Она умела считывать людей, и он был... честен. Искренне поглощен делом, принял его как личную миссию. Такому можно доверять. Частично.
«Что ему говорить?» — вопрос стоял ребром. Раскрывать все — безумие. Но оставлять в полном неведении — преступно глупо. Он — ее легальный щит. Ему нужна основа, чтобы понимать масштаб угрозы.
О Прорыве. Да, придется. Хотя бы в общих чертах. Катаклизм. Искажение реальности. Чтобы он понял, что эта война началась не вчера и враг — не просто маньяк.
О себе. Ни слова. «Я Страж» — эти слова вызовут лишь панику или недоверие. Зачем им знать, что она — такая же аномалия, только с человеческим лицом? Нет. Она останется консультантом. Опытным специалистом по «нестандартным угрозам». Про гибридов, тоже пока не стоит — так как это может вызвать лишние подозрения.
О Максиме. Вот это сложнее. Он явно что-то скрывал. Она чуяла его страх, чистый и острый, как осколок льда. Но тьмы в нем не было, и человеческой подлости — тоже. Его страх был иным... страхом узнавания, страхом быть обнаруженным? Он боялся не за себя, а за кого-то? Или за свой тайный, слишком хрупкий мир? Стоило ли говорить Сергею о своих подозрениях? Пока нет. Сначала нужно понять, что скрывает сам Максим. Вывести его на чистую воду — ее задача, а не Сергея.
Неужели эта тварь — иной гибрид, не такой, как она? Существо с интеллектом, но с неукротимым инстинктом хищника? Мысль о таком гибриде заставляла сжиматься сердце. Это меняло всё. Обычная низшая — это задача. Разумный противник, носящий человеческую личину, — это война на уничтожение. И Сергей должен быть готов к тому, что враг может быть умнее и опаснее, чем любая гипотеза его уголовного розыска.
Внизу, у подъезда, замерли фары знакомого внедорожника. Сергей. Время частных раздумий истекло. Она глубоко вздохнула, отступила от окна. Ее лицо застыло в бесстрастной маске эксперта. Забрало опустилось.
Когда дверь в кабинет откроется, она начнет с главного. С Прорыва. С существ. С войны, которая идет в миллиметре от их поля зрения. А все остальное... все остальное подождет своего часа.
Воспоминание. 1810 год. Первая любовь
Девушка металась из угла гостиной в угол, будто пойманная птичка. То нервно поправляла локон, выбившийся из прически, то гладила ладонями складки своего лучшего кисейного платья с лентами цвета нежной розы. Она была наэлектризована, сердце колотилось частыми, мелкими ударами под тугой шнуровкой корсажа. Брат Александр вернулся из столицы неделю назад, и весь дом всё ещё дышал радостным возбуждением после двух лет разлуки. Но сегодня должен был приехать он. Алексей. Ближайший друг брата, почти член семьи, с детства частый гость в их доме.
Она понимала, разумеется, что визит его не к ней одной — он ехал ко всем, к их семье, к своему другу Саше. Они с Надей и Александром всегда были неразлучны, составляли свою весёлую, озорную троицу, от которой Вере, вечной «малышке» на четыре года младше, частенько доставались лишь роль наблюдателя. Но это не мешало ей трепетать от одного его имени.
Выпускник гимназии, как и её брат, он должен был вот-вот появиться!
Два долгих года разлуки... Но он писал! Аккуратные письма, исписанные уверенным почерком, приходили регулярно. Правда, адресованные не только ей, увы, но и её старшей сестре, Наденьке, и брату. Однако она, Верочка, свято верила, что в строках, предназначенных именно ей, сквозила особая, сокровенная нежность. Хотя... когда он уезжал, она была угловатой девочкой пятнадцати лет. Теперь же ей семнадцать – она расцвела, как майская роза! Ей ужасно хотелось увидеть его глаза – прочтет ли она в них восхищение? Узнает ли он ту маленькую Веру?
Предвкушение заставляло сердце бешено подпрыгивать: Вот бы он взглянул на нее не как на знакомую малышку, а как Мужчина – на Женщину. На единственную, любимую! И тут же ледяная рука сжимала грудь: А вдруг? Вдруг его сердце и мысли уже принадлежат другой? Наденьке? Нет! Нет, она не переживет этого!
О, Боже! Донеслись голоса с террасы – бархатный баритон Алексея, такой родной и любимый, переплетался со спокойными интонациями матери, громким смехом брата и весёлыми репликами Нади. Это был он! Вера порывисто рванулась к дверям, но тут же замерла, укорив себя за несдержанность. Господи, как неловко! Она глубоко вдохнула, стараясь унять дрожь в руках, и постаралась придать лицу выражение лишь дружелюбной радости. Он не должен знать! Ни за что не должен догадаться о её чувствах! Вдруг для Алексея она навсегда останется лишь «младшенькой», забавной спутницей детских игр, а позже – молчаливым доверенным лицом юности его настоящей возлюбленной – Нади?
Вера уже успела мельком увидеть его с террасы, пока притворялась, что поправляет цветок в вазоне. Сердце её замерло, потом забилось ещё чаще. Боже, как он изменился! За два года Алексей не просто повзрослел – он возмужал. Плечи стали шире, осанка – увереннее, с военной выправкой (гимназии того времени давали и военную подготовку). На верхней губе красовались аккуратные, темные усики, придававшие его всегда приятному лицу оттенок элегантной зрелости. Черные волосы, чуть длиннее, чем было принято, были гладко зачесаны назад. Но больше всего поразили глаза. Те самые глаза цвета темного шоколада, в которых ей всегда хотелось утонуть, казались еще глубже, мудрее, но сохранили прежнюю теплоту. Одет он был по последней столичной моде: темно-зеленый редингот, плотно пригнанный по фигуре, светлые панталоны, заправленные в сапоги. Он выглядел... потрясающе. И этот вид лишь усилил её волнение и страх.
Собрав всю волю, она степенно вышла на залитую солнцем террасу. Александр что-то увлечённо рассказывал, жестикулируя, мать улыбалась, а Надя... Сердце Верочки сжалось от острой боли: Алексей и Наденька, взявшись за руки, кружились в легком, счастливом вальсе под смех Любочки. Игла ревности вонзилась глубоко.
И тут он заметил её. Мелодия оборвалась. Алексей оставил руку Нади и обернулся. Его глаза – темные, выразительные – сначала широко распахнулись от чистого удивления. Потом в них вспыхнуло неподдельное восхищение, скользнувшее по её фигуре от тщательно уложенных волос до кончиков туфелек. Затем – мгновение растерянности, и наконец – потрясение, смешанное с радостным узнаванием. Да, это была она, его маленькая Вера... но совсем не маленькая! Верочка едва сдержала торжествующую улыбку. Эффект достигнут!
— Алексей! — звонко воскликнула Наденька, лукаво улыбаясь и указывая на сестру. — Ну, признавайся, сразу ли узнал нашу младшенькую? Твоего верного хвостика? Помнишь, как она везде за тобой с Сашей бегала? — Александр фыркнул, но с любовью посмотрел на сестру.
Вера замерла. Наденька захихикала, не замечая, как сестра вспыхнула от стыда и гнева. Эта насмешка, вовсе не злобная, была обронена убийственно невовремя. Слова «верный хвостик» прозвучали как пощечина, начисто стирая только что прочитанное ею в его восхищенном взгляде. Весь её стройный образ юной девицы рухнул, обнажив прежнюю, неловкую девочку. Она готова была провалиться сквозь землю.
— Для меня она никогда не была в тягость, — голос Алексея прозвучал ровно и тепло, перекрывая неловкий смешок. Он широко, чуть смущенно улыбнулся, глядя прямо на Веру. — Я всегда искренне ценил её привязанность. И сейчас... — он сделал шаг вперёд и подошел к Вере. Его взгляд, полный того самого восхищения и теплого узнавания, скользнул по её новому, взрослому облику. — ... ни за что не хотел бы её лишиться.
Он галантно склонился и взял её руку. Его пальцы, сильные и теплые, мягко сомкнулись вокруг её тонких пальчиков. Он поднес руку к губам, и его губы, чуть шершавые, коснулись её кожи легким, почти невесомым, но задержавшимся поцелуем. В этом мгновенном, едва уловимом промедлении – в том, как его ладонь чуть дольше обычного удерживала её руку, в том, как его тёмные глаза встретились с её синими, полными смятения, – Вера прочла нечто большее, чем просто вежливость старого друга. Там было смущение, да, но и искреннее восхищение, и пробудившийся интерес мужчины к расцветшей женщине.
Вера ликовала внутри. Этот поцелуй руки, этот взгляд, эти слова! Они были лучше всех её смелых надежд. Её сердце пело.
— Алексей... — её голос прозвучал чуть тише обычного, но ясно и без дрожи. Она позволила себе робкую, искреннюю улыбку, глядя ему в глаза. — Мы все так рады вашему возвращению. И будьте уверены, — она чуть наклонила голову, изящно извлекая свою руку из его ладони, хотя каждой клеточкой жалея об этом, — в моей привязанности к вам, дорогой друг нашего дома, ничего не изменилось.
Она сказала именно то, что полагалось сказать молодой девушке в такой ситуации. Но надеялась ли она, что Алексей сумел разглядеть за этими правильными словами бурю чувств и то трепетное счастье, что он только что ей подарил? А его ладони... они запомнились ей как самое теплое прикосновение в жизни.
— Ну хватит уже церемоний! — весело прервал затянувшуюся паузу Александр, хлопая Алексея по плечу. — Иди сюда, рассказывай, как тебе удалось вырваться из имения! Отец, небось, замучил хозяйственными отчетами?
Читайте продолжение на литнет:
либо по ссылке:
Спасибо!
#СовременнаяПроза #UrbanFantasy #ГородскоеФэнтези #МистическийТриллер, #Детектив, #ПаранормальноеФэнтези, #ПсихологическаяДрама
#СверхъестественныеСущества, #СемейныеТайны, #БорьбаДобраИЗла #НравственныйВыбор, #ЛюбовьИИскупление, #СложныеГерои, #РомантическаяЛиния