Глава 3
Злобин сидел в своем кабинете до половины одиннадцатого, перечитывая протоколы осмотров. Что-то его грызло, но он никак не мог понять, что именно. Малышев давно ушел домой, в отделе было тихо, только где-то внизу дежурный смотрел телевизор.
Подполковник взял протокол осмотра тела Воронцова и в который раз пробежал глазами по строчкам. Все правильно, все по инструкции. Но вот эта фраза: "На левой стороне шеи покойного имеется поверхностная царапина длиной 2,5 см, глубиной до 0,3 мм".
Стоп. Злобин поднял голову. Он же сам видел эту царапину — она была справа, не слева. Он даже Виктории об этом говорил.
Достал протокол осмотра Карташовой. "На правой стороне шеи покойной обнаружена поверхностная царапина длиной 3,1 см". А он помнил точно — у Карташовой царапина была слева, в том же месте, что у Воронцова.
Сердце забилось чаще. Мелочь, конечно, можно списать на усталость или невнимательность. Но Виктория никогда не была невнимательной. За пятнадцать лет знакомства он не помнил ни одной ее ошибки в протоколах.
Злобин взял телефон и набрал номер Малышева.
— Гриш, извини, что тебя бужу. Завтра утром, часов в шесть, приедешь в морг. Тихо, без звонков Виктории.
— А что случилось?
— Возможно, ничего. Возможно, все. Увидимся утром.
Подполковник собрал бумаги, запер кабинет и поехал домой. Но спать не мог — в голове крутились обрывки фраз, детали, мелочи, которые раньше казались незначительными.
А утром в половине шестого он уже стоял у входа в областной морг. Малышев примчался через десять минут, растрепанный и сонный.
— Ну что, разбудил на ровном месте? — проворчал старший лейтенант.
— Посмотрим, — коротко ответил Злобин.
Они поднялись на второй этаж, где располагались кабинеты судмедэкспертов. У двери кабинета Виктории Злобин остановился и прислушался. Изнутри доносились какие-то звуки — шуршание бумаги, тихое бормотание.
— Рано она на работу приехала, — шепнул Малышев.
Злобин осторожно повернул ручку. Дверь была не заперта. В кабинете горел свет, а у стола стояла Виктория спиной к двери. Перед ней лежала стопка документов, а рядом — металлическая урна, в которой что-то тлело.
— Доброе утро, Вик, — негромко сказал подполковник.
Виктория резко обернулась. Лицо у нее было бледное, а глаза... Впервые за все годы знакомства Злобин увидел в них страх.
— Алеша! — выдавила она из себя. — Что ты здесь делаешь?
— А ты что жжешь в урне?
— Да так... старые бумаги. Решила навести порядок.
Злобин подошел ближе. В урне догорали остатки каких-то справок и анализов. Он различил обрывки фраз: "...следы аконита...", "...редкий тип аллергии...".
— Вик, это анализы наших покойников?
Она молчала, только руки дрожали. Малышев стоял у двери с открытым ртом, не понимая, что происходит.
— Садись, — тихо сказал Злобин, указывая на стул. — Рассказывай.
— Что рассказывать? — Виктория попыталась улыбнуться, но получилось криво. — Ты с ума сошел, Алеш. Я просто...
— Ты просто убила двух человек, — перебил ее подполковник. — Игоря Крылова, кстати, мы так и не нашли. Потому что его не существует. Ты выдумала его, чтобы увести нас по ложному следу.
Виктория опустилась на стул и закрыла лицо руками.
— Как ты догадался? — глухо спросила она.
— Протоколы. Ты перепутала, где у кого была царапина. Слева-справа. Мелочь, но я запомнил. А потом еще подумал — кто мог знать про редкую аллергию жертв? Кто имел доступ к их медицинским картам? Кто мог легко подделать результаты анализов?
— Я не хотела... — начала Виктория, но голос сорвался.
Малышев наконец-то пришел в себя:
— Виктория Петровна, вы что, правда их убили?
— Заткнись, Гриша, — устало сказала она. — Да, убила. И знаешь что, Алеш? Не жалею.
— Почему? — спросил Злобин, садясь напротив. — Объясни мне. Пятнадцать лет мы знакомы, ты никогда не была злой. Что случилось?
Виктория долго молчала, а потом заговорила тихим, монотонным голосом:
— Помнишь мою дочь? Машу?
— Конечно помню. Красивая девочка была. Она же в автокатастрофе погибла?
— Не в автокатастрофе. Ее сбила машина. Воронцов сбил. Пьяный как свинья, ехал на красный свет. А потом откупился. Дал взятку следователю, гаишникам, судье. Получил условный срок, лишение прав на полгода и штраф в пятьдесят тысяч.
Злобин чувствовал, как холодеет спина. Он помнил ту аварию — пять лет назад, на Октябрьском проспекте. Девочка-подросток перебегала дорогу на зеленый свет, а джип влетел в нее на бешеной скорости.
— А Карташова здесь при чем?
— Она была свидетелем, — в голосе Виктории появились металлические нотки. — Видела все. Могла дать показания, которые посадили бы этого ублюдка на настоящий срок. Но он и ей денег дал. Она в суде сказала, что ничего толком не видела, что было темно.
— И ты пять лет вынашивала план мести?
— Не план. Просто жила с этой болью и ненавистью. А потом случайно узнала, что у них обоих редкая аллергия. Я же их медкарты видела — и Воронцова, когда он после той аварии в больнице лежал, и Карташовой, когда она на экспертизу приходила по поводу страховки.
Малышев слушал, не моргая:
— И вы решили их отравить?
— Аконит, — кивнула Виктория. — Для обычного человека нужна большая доза, а у них... достаточно было крохотной царапины. Воронцова я проткнула шариковой ручкой, когда осматривала тело. Острие было смазано экстрактом. Все подумали, что он поцарапался сам.
— А как ты попала в его дом? — спросил Злобин.
— Никак. Я его еще живого там проткнула.
— Что?! — Малышев аж подскочил.
Виктория горько усмехнулась:
— Думаете, я ждала, пока он сам умрет? Я приехала к нему домой под предлогом забора анализов для медкомиссии. Он меня в кабинет пригласил, предложил кофе. А я... — она замолчала, вспоминая. — Я ему прямо в глаза сказала: "Это за Машу". И полоснула ручкой по шее. Он даже не понял сначала, что случилось. Спросил: "За какую Машу?" А через минуту уже терял сознание.
— Господи, — пробормотал Малышев. — А с Карташовой как было?
— Она вечером в бассейне плавала. Я знала ее привычки — каждый день в десять вечера двадцать дорожек проплывала. Пришла к ней домой, сказала, что из санэпидстанции, нужно взять пробы воды из бассейна. Она поверила, даже предложила чай попить. — Виктория покачала головой. — Смешно, правда? Убийца пришел к ней домой, а она чаем угощает.
— И что дальше?
— А дальше я ей тоже в глаза сказала, кто я такая и за что это. Она сначала не поняла, а потом как заплачет. Говорит: "Я же не хотела, мне деньги нужны были, у меня бизнес горел". — Голос Виктории стал жестким. — Деньги ей нужны были. А моя дочь, значит, не нужна была никому.
Злобин чувствовал, как сжимается сердце. Он понимал эту женщину — сам бы, наверное, не выдержал такого горя. Но понимать и одобрять — разные вещи.
— Ты царапнула ее и столкнула в бассейн?
— Я хотела, чтобы она осознала. Чтобы поняла, что умирает, как поняла моя Маша в последние секунды жизни. Но она быстро потеряла сознание, упала на край бассейна, и сама свалилась в воду.
— А этого Игоря Крылова ты выдумала?
— Да. Нашла в интернете фото какого-то массажиста из Крыма, сфабриковала документы, сняла квартиру на подставное имя. Хотела, чтобы у вас была версия с наркоманом-должником.
Малышев все это время молчал, а теперь неожиданно спросил:
— А зачем вы нам помогали в расследовании? Могли же просто закрыть дела как несчастные случаи.
Виктория посмотрела на него с удивлением:
— А ты думаешь, мне это легко давалось? Я же пятнадцать лет честно работала. Не могла просто так взять и подделать все документы. Совесть не позволяла.
— Совесть? — не выдержал Злобин. — Вик, ты убила двух человек!
— Двух ублюдков! — вспыхнула она. — Которые убили мою дочь и откупились! Знаешь, сколько раз я просыпалась ночами, слыша ее голос? Сколько раз представляла, как она последние секунды жила, видя, что на нее летит машина?
По ее щекам текли слезы, но голос оставался твердым:
— Я пять лет ждала, что их совесть проснется. Что они хотя бы извинятся, придут на кладбище, положат цветы. Но нет! Воронцов через месяц после суда новый джип купил, еще дороже. А Карташова на полученные деньги салон красоты открыла.
— И ты решила стать судьей и палачом?
— А кто еще? Закон? — Виктория рассмеялась, но смех вышел истеричный. — Этот закон моей дочери не помог. Правосудие? Его купили за пачку банкнот.
Злобин встал и подошел к окну. На улице уже рассвело, люди спешили на работу. Обычное утро, обычная жизнь. А здесь, в морге, заканчивалась история пятилетней мести.
— Вик, — тихо сказал он, не оборачиваясь. — Ты понимаешь, что я должен тебя арестовать?
— Понимаю, — так же тихо ответила она. — Я вообще не думала, что так долго продержусь. Думала, ты раньше догадаешься.
— Почему ты мне все рассказала? Могла бы отрицать, сказать, что документы жгла по другим причинам.
— Устала, Алеш. Пять лет ненависти, полгода подготовки к убийствам, две недели вранья тебе в глаза... Устала врать. Устала ненавидеть. Хочется наконец-то спокойно поспать.
Малышев неловко кашлянул:
— Виктория Петровна, а вы еще кого-то планировали... того... убить?
— Нет. Только этих двоих. Больше никто в смерти Маши не виноват. — Она вытерла глаза рукавом халата. — Следователя того уже три года назад инфаркт хватил. А судья в прошлом году на пенсию ушел, говорят, совсем плохо стал — память потерял.
Злобин повернулся к ней:
— Вставай. Поедем в отдел, будем оформлять протокол.
Виктория поднялась, сняла белый халат и повесила на спинку стула. Под халатом была обычная блузка и юбка — она выглядела не как судмедэксперт, а как обычная уставшая женщина.
— Алеш, — сказала она, когда они уже выходили из кабинета. — Я не прошу прощения. И не раскаиваюсь. Если бы можно было вернуть время назад, я бы все повторила.
— Знаю, — ответил подполковник. — Но закон есть закон. И если каждый начнет сам решать, кому жить, а кому умереть...
— То что? То будет хаос? — Виктория остановилась посреди коридора. — А сейчас что, порядок? Когда богатые покупают себе безнаказанность, а бедные хоронят своих детей?
Злобин не ответил. Он понимал, что в чем-то она права. Но понимал и другое — если каждый начнет вершить самосуд, то никого не останется в живых.
Малышев шел за ними молчком, изредка поглядывая на Викторию с каким-то суеверным ужасом. Для него она была наставником, почти второй матерью. А теперь оказалось, что эта добрая женщина способна хладнокровно убивать людей.
У выхода из морга Виктория остановилась и обернулась:
— Кстати, Алеш. А как ты на самом деле ко мне теперь относишься? Все-таки пятнадцать лет дружбы...
Злобин долго смотрел на нее, а потом тяжело вздохнул:
— Знаешь, Вик... Я тебя понимаю. И, наверное, на твоем месте думал бы о том же. Но делать бы не стал.
— Почему?
— Потому что тогда я стал бы таким же, как они. А Маша бы этого не хотела.
Виктория кивнула и больше не оборачивалась. Они вышли на улицу, где их ждала служебная машина и новая глава в жизни всех троих.
Предыдущая глава 2:
Глава 4: