Фиалки на подоконнике Аня поливала всегда по субботам. Это был её маленький ритуал, тихая гавань посреди недели. Она подливала отстоявшуюся воду в поддоны, убирала сухие листочки и тихонько разговаривала с упрямыми бархатными цветами. Квартира, доставшаяся ей от бабушки, была её крепостью. Не новой, со старым паркетом, который уютно скрипел под ногами, и высокими потолками, но именно здесь она чувствовала себя дома. Каждая вещь, от старинного комода до выцветшей репродукции на стене, хранила тепло её семьи.
Илья, её муж, это тепло ценил. Или, по крайней-мере, так ей казалось. Он любил сидеть вечерами в глубоком кресле, укрывшись пледом, и смотреть, как Аня хлопочет на кухне. «Ты у меня такая уютная, Анечка. Как эта квартира», — говорил он, и она таяла. Пять лет брака пролетели незаметно, в тихом, размеренном счастье. Единственным, что порой нарушало эту гармонию, были визиты его матери, Тамары Павловны.
Тамара Павловна была женщиной внушительной, с высокой причёской и взглядом, который, казалось, проникал в самые дальние углы не только квартиры, но и души. Она никогда не повышала голоса, её критика всегда была завёрнута в обёртку заботы.
— Анечка, деточка, ну зачем ты покупаешь эту лапшу? Домашняя ведь и вкуснее, и полезнее. Илюшенька с детства любит мою, с куриным бульончиком. Я бы тебя научила, да времени у тебя, поди, нет.
Или:
— Ой, какие шторы у тебя… интересные. Смелое решение. Правда, они немного съедают свет. Комната кажется меньше. Но если вам нравится, то и хорошо.
Аня сначала пыталась спорить, потом — угождать, а в итоге научилась просто молчать и улыбаться. Илья же всегда принимал сторону матери, но делал это мягко, сглаживая углы.
— Мам, ну что ты придираешься. Анечка старается. Ей нравится так. Правда, милая?
И подмигивал ей, будто они были заговорщиками против материнского всеведения. Ане казалось, что это и есть семейная жизнь — компромиссы, терпение, умение промолчать. Она ошибалась.
Всё началось незаметно. Сначала Тамара Павловна стала жаловаться на здоровье. Давление скачет, суставы ноют, подниматься на свой пятый этаж без лифта стало настоящей мукой. Потом к жалобам на здоровье добавились сетования на соседей: то музыку включат, то затопят, то под дверью накурят.
— Совсем житья не стало, — вздыхала она, сидя за столом в Аниной кухне и прихлёбывая чай с мелиссой, который Аня заваривала специально для неё. — Район старый, контингент… сами понимаете. А я ведь одна, как перст. Случись что, так и крикнуть некому будет.
Илья мрачнел, качал головой и крепче сжимал руку матери.
— Мамуль, ну что ты такое говоришь. Мы же у тебя есть. Всегда приедем, поможем.
— Ох, сынок, пока вы доедете по этим пробкам… — Тамара Павловна театрально прикладывала руку к сердцу.
Аня сочувствовала, предлагала помощь: найти врачей, купить продукты, даже нанять женщину для уборки. Но свекровь от всего отказывалась с печальной улыбкой.
— Деточка, это всё не то. Мне ведь не помощь нужна, а покой. Душевное спокойствие. Чтобы знать, что сын рядом.
Однажды вечером, после очередного такого визита, Илья заговорил с Аней сам. Он был напряжён, ходил по комнате из угла в угол, теребил воротник рубашки.
— Ань, я вот думаю… Маме и правда тяжело. Может, ей к нам переехать? На время. Пока что-нибудь не придумаем.
Аня замерла с чашкой в руках. Сердце, казалось, пропустило удар, а потом забилось глухо и тяжело, как колокол под водой.
— Илья, как ты это себе представляешь? У нас двухкомнатная квартира. Одна комната — спальня, вторая — гостиная. Где она будет жить? С нами в спальне?
— Ну почему сразу в спальне? В гостиной можно поставить диван. Хороший, ортопедический. Ей много места не надо. Она женщина тихая, мешать не будет.
— Мешать? Илья, это не о том, будет она мешать или нет. Это наша с тобой территория. Наш дом. Мы пять лет создавали свой мир, а теперь…
— А теперь моя мать нуждается в помощи! — повысил он голос, что случалось крайне редко. — Ты предлагаешь мне просто отмахнуться от неё? Она меня одна растила, ночей не спала!
— Я не предлагаю отмахнуться! — Аня тоже не сдержалась. — Я предлагаю найти другое решение! Снять ей квартиру поближе. В доме с лифтом. Мы можем доплачивать…
— Снять? Чужим людям деньги платить, когда у нас своя квартира есть? Да и не поедет она в съёмную. Ей нужен родной угол.
Спор затянулся до поздней ночи и закончился ничем. Они легли спать, отвернувшись друг от друга, и Аню до утра мучило ледяное предчувствие беды.
Следующие недели превратились в тихую осаду. Тамара Павловна приезжала всё чаще, привозя с собой то вазочку, то альбом с фотографиями, то любимую подушку. Вещи эти она как бы невзначай оставляла в квартире, и они, подобно вражеским десантникам, закреплялись на новой территории. Илья делал вид, что ничего не замечает, а Аня чувствовала, как воздух в её доме становится густым и чужим.
Развязка наступила в одно из воскресений. Тамара Павловна приехала с утра, привезла пирог с капустой и была необычайно мила. Она щебетала, хвалила Анино новое платье, рассказывала смешные истории из Илюшиного детства. Илья расслабился и сиял. После обеда он пошёл в магазин за хлебом, а Тамара Павловна подошла к Ане, которая мыла посуду, и положила ей руку на плечо. Рука была тяжёлой, властной.
— Анечка, я вижу, ты девочка умная, всё понимаешь, — начала она вкрадчивым, тихим голосом. — Видишь, как Илюшеньке тяжело. Он между двух огней разрывается. Любит и тебя, и меня. А ты его мучаешь своим упрямством.
— Тамара Павловна, я никого не мучаю, — тихо ответила Аня, не поворачиваясь. — Я просто хочу сохранить нашу семью. Нашу отдельную семью.
— Семью? — в голосе свекрови прорезался металл. — А ты думаешь, он выберет тебя, если придётся? Я его мать. Я его родила. А жён у него может быть много.
Аня застыла, сжимая в руке мокрую губку. Вода стекала по её пальцам, холодная, как слова свекрови.
— Что вы хотите этим сказать?
Тамара Павловна обошла её, заглянула в лицо. В её глазах не было ни тени той утренней любезности. Только холодный, трезвый расчёт.
— Я хочу сказать, что хватит играть в молчанку. Я хочу жить здесь. Со своим сыном. И мне нужна не просто комната, мне нужна уверенность. Гарантия.
— Какая гарантия?
И тут прозвучала та самая фраза. Спокойно, буднично, будто речь шла о покупке молока.
— Или ты прописываешь меня в своей квартире, или Илюша с тобой разведётся.
Мир для Ани сузился до размеров кухни. Шум воды из крана, тиканье часов на стене, запах пирога — всё смешалось в один гул. Она посмотрела на свекровь и впервые увидела её по-настояшему. Не заботливую мать, не пожилую женщину, а хищницу, которая долго выслеживала свою добычу и теперь была готова к последнему прыжку.
— Это… это шантаж, — прошептала Аня.
— Называй как хочешь, деточка. Я это называю заботой о будущем. О своём и о будущем моего сына. Он не должен жить с женщиной, которая не уважает его мать. Он мне уже всё сказал. Он на всё готов. Так что решай.
В этот момент в замке повернулся ключ. Вошёл Илья с пакетом в руках. Он весело посмотрел на них.
— Ну что, мои красавицы, скучали?
Тамара Павловна мгновенно преобразилась. Лицо её снова стало мягким и доброжелательным.
— Конечно, сынок! Вот, с Анечкой обсуждаем, как лучше мой переезд организовать. Чтобы никому не в тягость.
Аня молчала. Она смотрела на мужа, на его безмятежное лицо, и пыталась понять: он действительно ничего не знает или он самый гениальный актёр, которого она встречала?
Вечером, когда они остались одни, она не выдержала. Она рассказала ему всё. Каждое слово, каждую интонацию. Она ждала, что он возмутится, вскочит, позвонит матери и устроит скандал. Ждала, что он обнимет её и скажет: «Это какая-то чудовищная ошибка, я никогда тебя не оставлю».
Илья слушал молча, опустив голову. Когда она закончила, он долго не отвечал. Потом поднял на неё глаза, и в них была такая мука, что Ане стало страшно.
— Ань, ты, наверное, не так её поняла… Мама просто очень волнуется, она боится остаться одна. Она иногда говорит резкие вещи, но она не со зла…
— Не со зла? Илья, она поставила ультиматум! Она угрожала разводом от твоего имени!
— Ну, может, она и преувеличила… Но, Ань, подумай сама. А что такого в этой прописке? Это же просто формальность. Она же не отберёт у тебя квартиру. Зато она успокоится. Мы все будем жить мирно. Разве ты не этого хочешь?
Так вот оно что. Не просто просьба. Не просто каприз. Это был план, холодный и выверенный. А Илья… он не был защитником. Он был… посыльным. Передатчиком чужой воли. Он всё знал. Может, не в таких формулировках, но суть он знал и принял. И сейчас он пытался убедить не её, а себя, что в этом нет ничего страшного.
— Нет, Илья, — сказала она тихо, но так твёрдо, что сама удивилась своему голосу. — Это не формальность. Это моя квартира. Моих родителей. Моей бабушки. Это единственное, что у меня есть. Моя территория. И я не пущу сюда никого, кто приходит с ультиматумами.
— То есть… ты отказываешься? — он смотрел на неё с отчаянием. — Ты выбираешь квартиру, а не меня? Не нашу семью?
— Это не я выбираю, Илья. Это ты уже выбрал. И, как оказалось, не меня.
В ту ночь они впервые спали в разных комнатах. Аня лежала на диване в гостиной, том самом, который предназначался для Тамары Павловны, и смотрела в тёмное окно. Слёз не было. Было только оглушающее чувство пустоты и холода. Она поняла, что её уютный мир, который она так старательно строила, был всего лишь картонной декорацией. А за ней — зияющая дыра, в которой не было ни любви, ни защиты.
Утром Илья попытался заговорить снова. Он был бледный, осунувшийся.
— Анечка, давай не будем рубить с плеча. Давай ещё подумаем. Может, есть какой-то выход…
— Выход есть, Илья. И твоя мама его озвучила. Ты должен выбрать.
Он не смог ничего ответить. Просто собрал в сумку какие-то вещи — ноутбук, сменную рубашку, бритву — и тихо сказал:
— Мне нужно подумать. Я поживу у мамы пару дней.
Аня знала, что «пара дней» — это навсегда. Она не стала его останавливать. Просто стояла у окна и смотрела, как он выходит из подъезда и идёт к остановке, ссутулившись, не оглядываясь.
Первые дни одиночества были самыми тяжёлыми. Квартира казалась огромной и гулкой. Каждый скрип паркета напоминал о нём. Аня машинально заваривала две чашки чая, готовила ужин на двоих и ловила себя на этом с острой болью. Она ждала звонка. Ждала, что он одумается, вернётся и скажет, что был неправ.
Но телефон молчал. Вместо этого позвонила Тамара Павловна.
— Ну что, упрямица, дождалась? — её голос был полон злорадного торжества. — Я же говорила, что он меня выберет. Теперь сиди одна в своих стенах. Могла бы жить с мужем, в семье, а выбрала свою гордыню.
Аня не стала ничего отвечать. Она молча нажала на кнопку отбоя и впервые за всё это время разрыдалась. Она плакала долго, навзрыд, оплакивая не столько мужа, сколько свои разрушенные иллюзии. Пять лет жизни, отданные человеку, который так легко от неё отказался.
А потом, когда слёзы иссякли, пришло странное чувство. Облегчение. Будто с плеч свалился тяжёлый груз, который она носила так долго, что уже привыкла к его весу. Груз чужих ожиданий, необходимости угождать, сглаживать, терпеть.
Она встала, умылась холодной водой и посмотрела на себя в зеркало. На неё смотрела уставшая женщина с покрасневшими глазами, но во взгляде появилось что-то новое — сталь.
Она начала жить для себя. Сначала это были мелочи. Она купила те «кричащие» жёлтые шторы, которые ей всегда нравились, но которые бы никогда не одобрила Тамара Павловна. Она включила на полную громкость свою любимую музыку. Она записалась на курсы испанского языка, о которых давно мечтала.
Квартира снова начала дышать. Аня переставила мебель, избавилась от вещей, которые напоминали об Илье. И однажды, поливая свои фиалки, она поняла, что больше не ждёт его звонка. Ей стало всё равно. Её крепость выстояла в осаде. Она отстояла не просто квадратные метры. Она отстояла себя.
Илья позвонил через два месяца. Голос у него был виноватый и усталый.
— Ань, привет… Как ты?
— Нормально, — спокойно ответила она.
— Я… я тут многое понял. Мама, конечно, перегнула палку. Я был неправ, что пошёл у неё на поводу. Я скучаю по тебе. По нашему дому. Может, я приеду? Поговорим?
Аня помолчала, прислушиваясь к себе. Внутри не было ни злости, ни обиды. Только спокойная, ровная тишина.
— Не нужно, Илья. Уже не о чем говорить.
— Как это? Ты меня не простила?
— Дело не в прощении. Просто я тоже многое поняла. Я поняла, что хочу жить в своём доме, где меня не будут шантажировать и заставлять выбирать. Где меня будут ценить не за удобство, а просто за то, что я есть. Ты мне этого дать не можешь. Ты всегда будешь выбирать маму.
— Но я могу измениться!
— Возможно, — согласилась она. — Но я больше не хочу этого проверять. Прощай, Илья. Будь счастлив.
Она положила трубку и подошла к окну. На улице шёл тихий снег, укрывая город белым покрывалом. В квартире было тепло и уютно. Пахло свежесваренным кофе и немного — краской от новых штор. Фиалки на подоконнике выпустили несколько новых бутонов. Аня улыбнулась. Впереди была новая, неизвестная жизнь. И впервые за долгое время ей не было страшно. Ей было интересно.