Вообще-то, поплакать Маша любила всегда. Нет, она не была капризной рёвой коровой, готовой часами размазывать по покрасневшему лицу обильные слёзы, смешанные с другими полужидкими веществами, чтобы добиться чего-то от родителей.
И когда она разбивала коленку, локоть, а то и нос в детских играх, никто не мог сказать, что Машка Назарова — кисейная барышня, бьющаяся в истерике от вида собственной крови или синяка. Да и проблемы в учёбе, в частности с нелюбимой математикой, которую иногда приходилось понимать, преодолевая себя, не могли выдавить из довольно упрямой девицы ни слезинки. Даже разборки с ненамного, но всё же старшим братом Сашей обходились, как правило, без ненужных рыданий.
По крайней мере, Маша никогда не пыталась использовать слёзы в качестве аргумента. За что, кстати, тот же Сашка её искренне уважал. Машины переживания были другими. С детства она была романтичной натурой. Она всегда любила красивое, душевное и трогательное, была чувствительна к человеческим эмоциям и переживаниям — даже очень чувствительна, — регулярно выливая своё сочувствие в виде искренних, горячих слёз.
Она, как и положено нормальному человеку, горько плакала сначала над судьбой преданного хозяину нашего родного Белого Бима с чёрным ухом, а затем горевала об умеющем ждать не хуже, хотя и иностранном, Хатико. Став постарше, заливалась слезами, глядя, как такой молодой и влюблённый Джек Доусон из «Титаника» медленно исчезает в тёмной пропасти океана.
Достигнув подходящего возраста, она уже сдержанно сопела и всё равно украдкой вытирала влагу под глазами, в десятый раз перечитывая сцену, в которой Андрей Болконский прощается с Наташей Ростовой, а потом, словно не нагрустившись, включала любимый фильм «Осень в Нью-Йорке».
На природе она могла часами наблюдать за облаками и удивительными картинами, которые те рисуют в небе, поражаясь бесконечности цветочных оттенков, и вдумчиво слушала разливающегося трелями соловья. Правда, брат Сашка, парень довольно зловредный и как раз очень далёкий от романтики, утверждал, что на их даче поёт вовсе никакой не соловей, а птичка-варакушка.
Поверить в то, что такое смешное и нелепое название птицы вообще существует, Мария долго отказывалась. И потом, мечтательно грезить под трели соловья и сидеть, слушая какую-то варакушку — это, простите, две большие разницы. Поэтому Сашкины неловкие замечания были отвергнуты, и именно соловей продолжал услаждать благодарную слушательницу.
Искусство Мария тоже очень любила, правда, не всё. Тайком она искренне недолюбливала театр и, что ещё страшнее, балет. Возможно, в ней не было какой-то особой эстетической жилки или исторического гена, которые заставляли бы потрясённо замирать при виде выбегающего на сцену мужчины в обтягивающих лосинах. Но вот не нравились ей балетные спектакли — и всё.
Пусть за всем этим стоит огромный труд и всевозможные лишения танцоров, пусть балет считается гордостью русского искусства во всём мире, но Маша предпочитала другие формы проявления прекрасного. Например, картины. По галереям она могла ходить часами и живо чувствовать мрачность морского шторма, подвижность поднятого на дыбы скакуна, лукавый блеск глаз красавицы, грозную тяжесть батальной сцены. В общем, с восприятием живописи у неё как раз всё было отлично.
В холодности и бездушии в обычной жизни Марию тоже никто обвинить не мог. Она была самым обычным ребёнком, любимым родителями, бабушкой и даже старшим братцем. Сама девочка отвечала им тем же. С детства она мастерила сувениры на праздники, дни рождения и юбилеи родных и близких, помогала бабушке и маме по дому, с нетерпением ждала с работы отца.
Правда, в последнем, помимо любви к папе, была и доля корысти. Он неизменно вставал на сторону любимой младшей доченьки в её регулярных разборках с братцем Сашкой. Александр был старше Маши на какие-то неполные два года, а задержа́лся и важничал на все десять.
Но самым любимым занятием Марии было сидеть рядом с бабушкой Майей и слушать её истории, которые та, переплетая сказки и реальность, сочиняла с удивительным мастерством. Именно бабушка и приучила Машу любить книги, рассматривать картины, слушать музыку и находить удовольствие в том, как капля воды ползёт по стеклу, оставляя после себя извилистый, едва заметный след. В общем, романтизма в Марии Назаровой было более чем достаточно.
И когда она выросла, он тоже никуда не делся, хотя жизнь побежала бешеными скачками, не давая возможности наблюдать за теми же каплями воды или за бесконечно сменяющими друг друга фантастическими облачными существами. И всё же она оставалась верна своим мечтам, а ещё тем образам, которые иронично и практично настроенный отец шутливо называл сказаниями бабушки Майи.
— Дед-то твой в молодости красавец был, просто глаз не оторвать. Мы тогда все дружно по актёру Алексею Баталову сохли, — говорила бабушка, смеясь и кокетливо поглядывая на собственный чёрно-белый снимок, на котором рядом с ней стоял высокий, широкоплечий, темноволосый парень, и впрямь похожий на всенародно любимого Гошу — он же Гога, он же Жора.
Хотя Маше, разумеется, был ближе другой образ, сыгранный чудесным актёром — Борис из бессмертного фильма «Летят журавли». Вот уж где Маша дала волю слезам, оплакивая такую несправедливую и пронзительную гибель главного героя. А проревевшись, новыми глазами посмотрела на деда — седого, чуть сгорбившегося от многолетней работы на заводе, но по-прежнему отличающегося особенным, красивым и мудрым, хоть и усталым мужеством.
Дед был похож на Бориса, выжившего в той страшной войне и всё-таки вернувшегося к своей любимой. Вот тогда-то окончательно и сформировалась её мечта всей жизни.
Когда она вырастет, станет взрослой женщиной, у неё тоже будет возлюбленный — с чертами и мыслями, словно немного из другой эпохи. Из времени рыцарей, воинов и героев, умеющих любить по-настоящему. Он будет немного похож на дедушку и на артиста Баталова — конечно, молодого. Высокий, с развёрнутыми плечами и гордо выпрямленной спиной. У него будет такое лицо… Ах, даже сложно вообразить, какое!
Тут богатая Машина фантазия давала сбой, потому что все самые прекрасные черты, вычитанные в книгах, увиденные в фильмах или на картинах, толпились в голове и мешали друг другу. Глаза будущего суженого были то по-кошачьи, ярко-зелёными, то вспыхивали сапфировой синевой, то темнели до загадочной и непроницаемой колдовской черноты. Волосы представлялись то светло-русыми, как у былинного героя, то сине-чёрными.
Впрочем, цвет был не так уж важен. Главное, чтобы в них можно было зарыться пальцами. Конечно же, обязательными были белоснежные зубы, освещавшие лицо при улыбке, высокий чистый лоб, прямой тонкий нос — но, может быть, совсем чуть-чуть кривоватый. Всё же мужчина не должен быть идеально прекрасен: это ведь не красная девица. Может быть, даже не помешал бы небольшой шрамик на не самом заметном месте — просто чтобы придать избраннику мужество и загадочность.
Дальше фантазия о месте расположения шрама уводила Машу в такие подробности, что она начинала краснеть перед самой собой и до поры до времени прекращала рисовать портрет своей судьбы. Первая встреча с любовью всей её жизни тоже не должна была подкачать в плане красоты обстановки и обстоятельств.
Например, виделась терраса небольшого ресторанчика, залитая рассеянным золотисто-розовым светом вечернего солнца. Мягкий морской бриз едва заметно шевелит листья тропических растений, свесы полосатых маркиз и лёгкие пряди её волос, лежащих на загорелых плечах. Она пьёт холодный коктейль и щурится на нестерпимый блеск, который огромный пылающий шар южного солнца бросает на необъятную гладь моря. Может, и океана — что делает её ещё необъятнее, — но это уже детали.
И вот сквозь эту подрагивающую, приятно слепящую пелену вдруг проступает человеческая фигура, останавливается в нескольких шагах от неё. Почувствовав на себе пристальный взгляд, она надевает большие полузатенённые очки и поднимает голову, готовясь дать отпор беспардонному зеваке. И почему-то не говорит ни слова. Наверное, предчувствие чего-то особенного, судьбоносного — не иначе.
Фигура оказывается мужской и обладает всеми давно продуманными и утверждёнными чертами и достоинствами. Хотя нет — сейчас он оказывается ещё лучше, чем в мечтах. Лёгкая белая рубашка с закатанными до локтя рукавами позволяет рассмотреть сильные, гладкие, загорелые руки, которые почему-то сразу вызывают мысли о том, как же крепко и в то же время нежно они могут обнимать. Незнакомец, в противоположность Маше, наоборот, снимает с лица солнцезащитные очки, убирает густую прядь и, не отрывая от неё глаз, улыбается и, сам того не осознавая, протягивает ей руку. Всё. Идеально. Занавес.
Обстоятельства встречи менялись. Иногда она мечтательно брела по кромке прибоя, оставляя за собой лёгкие следы, исчезающие под шепчущими волнами быстрее, чем она успевала отойти на пару шагов. Или лежала на белом шезлонге, изящно приподнявшись на локте, чтобы ни в коем случае не выглядеть расплывшейся на лежаке. Или, романтично облокотившись о парапет набережной, позировала художнику, умолившему её о портрете на фоне белых парусников.
И каждый раз она чувствовала на себе восторженный, изумлённый, потрясённый взгляд — синих, зелёных, агатовых… да, впрочем, неважно, какого цвета глаз. Главное, что в них стояло явное и безоговорочное признание, звучащее громче и разборчивее любых слов:
«Девушка, вы самое прекрасное создание на свете, и с этой минуты я ваш — весь, без остатка и навсегда».
продолжение