Мария стояла, прижавшись спиной к стене. Ей очень хотелось втиснуться в неё как можно сильнее, может быть, нащупать какой-нибудь магический портал и просто мгновенно исчезнуть из этого места. Но чудеса бывают только в фантастических книгах и фильмах. А в реальной жизни, как ни старайся, ты всегда там, где ты есть, видишь то, что происходит, и слышишь те слова, которые произносятся.
Правда, всегда остаётся слабая надежда, что плохое — это просто дурной сон, реальный, очень похожий на правду, но всё же только сон. Ведь бывает так, что сновидения необычайной силы и достоверности захватывают нас целиком, представляясь настоящей реальностью.
Психологическая наука утверждает, что длятся они всего несколько секунд, но нам кажутся бесконечными, и все события в них проживаются, как полноценная реальная жизнь. Маша всегда была впечатлительной натурой, может быть, поэтому видела сны часто, в том числе и плохие. Однажды ей приснилось, что у неё угнали невероятно дорогую машину её начальника Владимира Анатольевича, который строго-настрого наказывал ей беречь эту машину, как зеницу ока.
И вот бесценный автомобиль исчезает бесследно, безнадёжно, помощи ждать неоткуда, и Маша начинает думать о неминуемой каре, которая сделает всю её дальнейшую жизнь непрерывной чередой мучений. И тут, уже приготовившись принять эту кару и смирившись с ней, она проснулась.
Долго лежала в темноте, приходила в себя и счастливо улыбалась, постепенно понимая, что это был всего лишь дурной сон, что она никогда не знала ни одного человека по имени Владимир Анатольевич, тем более начальника, да и водительских прав у неё, если честно, отродясь не было. А значит, не было никакой потерянной по её вине машины.
И впереди у неё счастливая и беззаботная жизнь. Вот и в этот раз, вспомнив о спасительной сонной идее, Маша зажмурилась и приказала себе немедленно проснуться, для пущей уверенности крепко сжала кулаки, а потом осторожно, медленно приоткрыла глаза. Но ничего не изменилось. Картинка была по-прежнему очень реальной и слишком похожей на настоящую, чтобы продолжать ждать чуда.
Значит, нужно принять, что всё это происходит на самом деле, и попробовать найти этому объяснение. Хотя как это объяснить? Ну, то, что она видит и слышит.
Невысокий темноволосый молодой мужчина стоял перед большим открытым Настиным шифоньером, хватал оттуда вещи и, не глядя, как попало, кидал их в большущий чемодан. Лицо было нахмурено; про такое выражение говорят — «чернее тучи». Глаза сосредоточенно смотрели на то, что он вытаскивал наружу, хотя казалось, что он не особенно различает предметы.
Потому что Маша, например, отчётливо видела, что в чемодан уже пару раз полетели её вещи — джинсы и одна из футболок. Было похоже, что мужчина просто старательно избегает смотреть на неё — на Марию, — но и то, что находилось прямо перед ним, особенно его не занимало.
Очень хотелось верить, что его сегодняшние сборы — это розыгрыш. Вот сейчас он перестанет хмуриться, расхохочется и скажет, что они летят на какие-нибудь острова отмечать Новый год по никому неизвестному местному календарю. И именно поэтому он прихватил в машинку паяльник, только что явно мелькнувший среди очередной партии его вещей.
Но он не смеялся, а говорил, кидая слова отрывисто, дозированно — словно, сказав фразу, сам прислушивался к ней, осознавал её смысл и удивлялся. А удивляться было чему: слишком уж странные и непривычные для их отношений слова звучали сейчас.
«Всё, хватит. Я ухожу. Знаешь, мне не нужны ни объятия, ни признания.
Я не хочу ничего слышать. Я вообще не понимаю, что со мной было все эти три года — с того самого дня, когда ты случайно появилась в моей жизни. Хотя… теперь вот думаю: случайно ли? Может, мне сразу нужно было приглядеться к тебе повнимательнее? Просто пелена какая-то на глазах. Морок, наваждение. Впрочем, мне некого винить в том, что произошло, кроме самого себя. Я просто идиот, что дал себя втянуть во всё это.
Позволил тебе… А что там говорить?»
Он словно устал и махнул рукой.
«Всё, я подаю на развод».
Произнеся роковое слово, он будто сам удивился ему и даже замер с яркой кружевной цветастой блузкой в руке — такой, что уж точно не могла быть мужской.
«Может, ты объяснишь мне, что случилось?» — Маша наконец смогла разлепить губы и произнести несколько слов.
Правда, фраза получилась какой-то плоской, шаблонной — словно её самой не особенно интересовал ответ на этот вопрос, и задала она его исключительно из приличия. Хотя на самом деле она действительно ничего не понимала. Ну хорошо, он чем-то рассержен, расстроен, выведен из себя. В последнее время такие приступы случались не так уж редко, к сожалению. Но развод? Это как-то слишком.
Она настолько опешила от его заявления, что неожиданно почувствовала себя почти спокойной — словно организм включил какую-то защитную функцию, чтобы дать ей время разобраться в происходящем.
— Случилось многое, и происходит всё это давно. Может быть, с того самого дня, как ты появилась в моей жизни, — вдруг ответил он. — Я поверил тебе, Машка. Впустил тебя в свою жизнь, потому что думал, что ты…
Ты другая. Не такая, как все эти расчётливые, хитрые, алчные стервы, которые окружали меня всю жизнь. Я так хотел просто быть спокойным, уверенным в будущем. Мечтал стать хоть немного… счастливым. — Он горько усмехнулся. — Наивный идиот.
Вдруг он словно пришёл в себя и с изумлением уставился на блузку, которую всё это время держал в руке.
— Вот, если тебе непременно нужна причина развода — ну вот же! — Он потряс тряпкой и швырнул её в сторону. — Хочешь — считай, что я ухожу из-за твоего неумения вести домашнее хозяйство. Нет, правда, Машка, ты же совершеннейшая бестолочь в этом плане.
Ну неужели так трудно раскладывать свои вещи и мои шмотки по разным полкам, а не распихивать всё, не глядя? А чем ты меня кормишь? Да вот, кстати, — это же уму непостижимо! Я до сих пор не могу прийти в себя после этого твоего эксперимента с так называемым супом-пюре. А ведь уже больше месяца прошло. Знаешь, это, наверное, даже удача, что у нас с тобой до сих пор нет малышей. Ты же их просто голодом бы заморила.
Он вдруг осёкся, словно понял, что сказал лишнее, и посмотрел на неё. Она глубоко вздохнула и прикрыла глаза.
— Извини, если я перегнул палку. Я не должен был так говорить. Ну, ты поняла… Прости меня. Просто я, если честно, не знаю, что сказать. — Он наконец отвернулся от разорённого шкафа и, придавив коленями крышку, принялся застёгивать чемодан.
И тут Мария отчётливо увидела, что руки у него дрожат: пальцы никак не могли ухватиться за собачку замка, а молния упрямо не желала застёгиваться, застревая на ровном месте.
— В общем, я всё знаю, — вдруг произнёс он совершенно спокойным голосом, который разительно отличался от того, каким он говорил до сих пор. Сам он весь подобрался, мгновенно успокоился — словно всё это время принимал сложное, мучительное для себя решение и, наконец приняв его, сразу обрёл силы.
— Ты предала меня. Вернее, продала. Не знаю, за сколько, но надеюсь, что получила достаточно, и оно того стоило.
Мария изумлённо уставилась на мужа.
— И не смотри на меня своими глазищами! — прикрикнул он. — Это на меня больше не действует. Да, я всё знаю. Я в курсе твоих шажков за моей спиной. Я знаю, с кем ты встречаешься. Скажи мне хотя бы напоследок: ты просто изменила мне — или всё гораздо серьёзнее? Впрочем, можешь не отвечать. Конечно, серьёзнее. Ты ведь умная, очень умная, Машка, только притворяешься наивной романтичной простушкой.
— Вряд ли ты разменяла свою благополучную жизнь со мной на какой-то пустяк. Что ты затеяла со своим так называемым дружком? Оттяпать у меня фирму? Подставить меня? Не поделишься своими бизнес-планами? — Он усмехнулся. — О, конечно, нет.
— Что ты несёшь? Где ты набрался всей этой гадости? — Мария передёрнула плечами от обиды и ощущения, будто её прямо сейчас обливают дёгтем, обваливают в перьях и вот-вот вытолкнут на улицу.
— У меня очень хорошие и надёжные источники информации, уверяю тебя, — насмешливо кивнул он. — И, знаешь, я располагаю, как говорится, документальными фактами. Например, у меня есть фотография вашей так называемой дружеской встречи. Ведь ты, если тебе дать волю, наверняка начнёшь врать, что встречалась с неким господином Петровским исключительно как с давним другом своего розового детства. Так вот — сразу скажу: судя по фото, ваши детские отношения имеют очень глубокий, я бы сказал, характер. Например, ваша трогательная и явно невинная манера здороваться… Я прямо вижу это ваше детское объятие, — он покачал головой. — Очевидно, все эти дружеские нежности тебя окончательно расслабили, и ты передала ему документы с информацией.
— Именно с той, что пропала у меня с компа месяц назад.
— Документы? Информация? Это какая-то ерунда! Я не знаю ни про какие документы, и вообще уже ничего не понимаю. Серёжку зачем-то приплёл… Причём тут он-то вообще? Ну да, мы вчера случайно встретились, посидели в кафе. И что? Откуда ты вообще знаешь об этом?
— Какая разница, откуда я узнал? — Он скинулся и даже перестал воевать с чемоданным замком. — Важно другое — сами факты. А что касается их источников… их много. Например, к моему великому стыду, Ирина, наша соседка. Даже соседи в курсе твоих похождений. Она видела тебя с твоим другом детства.
Он иронично и горько усмехнулся:
— Ирина врать не будет. Зачем ей? И потом — есть же фотография.
Он усмехнулся снова, поднял наконец застёгнутый чемодан и двинулся с ним к выходу.
— Машка!.. Почему? — Он внезапно бросил сумку, повернулся к ней и заговорил быстро, будто боялся, что его перебьют или что сам собьётся, а начать снова уже не сможет. Голос подрагивал, хрипел, глох. Он спохватывался, выправлял интонацию, старался говорить твёрже — и тут же срывался на свистящий шёпот.
— Я не понимаю, почему, почему, Маша? Ведь у нас всё было хорошо! Да что там — чудесно. Да, у нас были сложности, особенно в последнее время, но у кого их нет? И насчёт фирмы… Да чёрт с ней, гори она синим пламенем, проживу как-нибудь без этого бизнеса, который отнял у меня всю молодость. Я бы с радостью отдал всё ради главного, ради того, что у нас было. Мы ведь были друг у друга. Я думал, что наконец-то — после стольких лет разочарований, вранья, лжи — я нашёл что-то настоящее, искреннее и принадлежащее только мне.
— Твои чувства… Я так мечтал об этом. Боялся поверить — тебе, себе… Очень боялся. Ведь ты же знаешь, сколько времени я мучился сам и мучил тебя. Но всё‑таки поверил. А ты меня предала. Я даже не знаю, лучше бы ты просто изменила мне, честное слово. По крайней мере, это можно было бы объяснить. Даже понять.
Я, конечно, виноват перед тобой. Работаю как верблюд. Эти бесконечные поездки, авралы, переговоры, попойки в ресторанах — будь они неладны. Конечно, я виноват: бросил тебя одну. Логично, когда чувствующая себя одиноко молодая жена украшает лоб муженька красивыми рогами.
Но ты ведь поступила гораздо подлее.
— О чём теперь говорить? Всё — я ухожу.
— Подожди, куда ты уходишь? — спросила Мария, чтобы хоть как-то оттянуть страшный момент, после которого всё станет по‑другому. Вся жизнь изменится.
— Это ведь твой дом!
— Это был наш дом. Но после того, что случилось, он мне больше не нужен. Я не хочу оставаться здесь ни одной лишней минуты.
Он быстро натянул куртку, но рукав, как назло, завернулся внутрь и испортил всё впечатление от прощальной сцены.
— Я сам подам на развод. Жди звонка от моего юриста. Я сделаю всё, чтобы нас развели как можно скорее. Прощай.
Голос его, звучавший сначала твёрдо и уверенно, на последних словах предательски дрогнул и поплыл. Казалось, ещё немного — и он растеряется, поставит чемодан на пол, удивлённо покачает головой и скажет:
«Машка, родная, чего это я вдруг так разорался? Даже горло заболело. А чемодан этот чего тут стоит посреди прихожей? Уродливый же баул. Из чего нам тогда взбрело в голову его купить?»
Он представил бы, как подойдёт к ней, уберёт чемодан из‑под ног. Она его поцелует, и они пойдут ужинать тем, что так вкусно пахнет.
По запаху он бы сразу понял, что она опять заказала еду — и был бы этому рад. Но чуда не произошло. Он, наконец, справился с упрямым рукавом, подхватил чемодан и, не оглянувшись, вышел, громко хлопнув дверью.
Маша вздрогнула, прошла в комнату и опустилась в глубокое кресло, уютно устроившись в мягкой обивке, поджав ноги. Никогда раньше не думала, что можно так сидеть — наплевав и на манеры, и на мебель. И не подозревала, насколько это удобно.
Вдруг она вспомнила его слова:
«Вообще, Машка, мать, конечно, права. Ты научила меня стольким “плохим” вещам — просто за голову хватайся. Я теперь задираю ноги, смеюсь, когда хочу и как хочу, половину блюд ем ложкой, и мне с некоторых пор совершенно наплевать, гармонирует ли рубашка с галстуком. И знаешь, Машка — я счастлив».
Маша отчётливо представила его лицо, произносящее эти слова:
Бледная кожа, чуть заметные синеватые тени под глазами, светло‑серые глаза — когда‑то острые, как лезвия, теперь мягкие, прищуренные. Узкие губы, всё ещё неловко улыбающиеся, будто учатся этому движению, чуть отставая от желания рассмеяться. Тёмные волосы, родинка над правой бровью, невысокая сутуловатая фигура, с правым плечом, которое чуть выше левого — всё это было таким родным, до боли знакомым, пронизавшим её насквозь.
И только теперь, когда обладатель всех этих черт с грохотом закрыл за собой дверь, отгородившись от неё глухой, несправедливой обидой, Мария вдруг поняла, насколько сильно его любила.
Она прислушалась — с надеждой, что тишина вот‑вот расколется его голосом, глупыми извинениями, какими‑нибудь шутками или предложением придумать что-то весёлое, чтобы позлить соседей.
Ну или хотя бы он снова войдёт тихо, без слов, как раньше: сядет рядом, прижмётся плечом, возьмёт её руку, переплетёт пальцы в своём простом, но неразделимом замке. И всё — больше ничего не надо.
Слова вообще ничего не значат. Только бы почувствовать рядом его тепло, услышать его дыхание, то самое тихое, чуть свистящее посапывание, и ощутить, как он привычно проворачивает на её мизинце тонкое кольцо.
Всё это представилось ей так отчётливо, что Маша подняла голову, удивляясь, почему он всё ещё стоит в дверях, а не сидит рядом. А потом наклонилась, закрыла лицо ладонями — и заплакала.
продолжение