- Когда я вырасту большая. Глава 58.
Маруся с Валентином в офисе прибирались вместе. Первые минуты ей было не по себе от близкого присутствия постороннего мужчины, но простота его обращения усыпила его бдительность. Он говорил о самых разных вещах. Много шутил, и часто в одиночку смеялся над тем, чего Маруся не понимала.
Вода в ведре быстро становилась мутной, и Валентин, кинув тряпку на подоконник, уносил его, чтобы вылить. Очередное повествование он не прерывал ни на секунду, и добавлял громкости, радостно вещая из санузла:
- Так вот, мы с садика так и дружим. Лёха, Жека и я. Кстати, мы один раз с прогулки сбежали. Добрались до речки. Ох отец мне и задал жару. Шрам остался от пряжки от ремня на позорном месте, - он аккуратно поставил ведро, приземлив его на прежний ровный круглый след.
- А мама что, не защищала? - удивилась Маруся, вспомнив неудачную утреннюю попытку мужа воспитать Кирюшку.
- Мама, - нотки грусти окрасили не только голос, но и весь облик молодого человека. Он будто сник, и стал казаться меньше, чем был пару секунд назад. - Она умер_ла, когда я совсем маленький был. Сейчас, - он торопливо вышел из комнаты. Раздался шум воды, и Валентин вскоре вернулся, на ходу вытирая руки о джинсы. Из заднего кармана достал кошелёк, раскрыл его и из кармашка достал маленькое фото. Изображение было чёрно-белым, но Марусе показалось, что волосы у женщины тёмные, а глаза светлые, голубые или мягко-серые.
- Вы похожи на неё, между прочим, - по-детски улыбнулся Валентин, и спрятал фотографию, как прячут большую и важную тайну.
Взгляд Маруси был полон сочувствия и жалости. Ей представилось, что мальчишка вырос, не зная материнской ласки и сочувствия. Возможно, отец его был жестоким... Водоворот мыслей закрутился сам по себе. Валентин продолжил так, будто они были знакомы целую вечность.
- Отец так больше не женился. Думаю, что увлечения у него случались. Но домой он никого никогда не водил. И меня, конечно, не знакомил, - молодой человек отжал тряпку тем особенным движением, которое с рождения присуще мальчикам всех возрастов.
- Трудно, наверное, было без мамы? - осторожно спросила Маруся, и потёрла горло правой ладонью. Спазм и горечь медленно отступали, как прячется в лесную чащу влажный ночной морок.
- Знаете, - женщине показалось, что он избегает называть её по имени-отчеству, - я, между прочим, до какого-то времени не знал, что у меня мамы нет... - кусок бледно-оранжевой ветоши, некогда бывшей пододеяльником, нашоркивал батарею, оставляя чуть заметные влажные следы. - После маминых похорон отец за_пил. Работу чуть не потерял. К нам мамина сестра переехала, Таня. Отец рассказывал, что ей всем обязан. Она и похороны организовала. И на работу к нему ходила, директора прежнего караулила с утра до вечера, чтобы отца не выгнали. Раньше ведь строго было, Вы, наверное, помните? - он повернул своё молодое лицо, озарённое робким утренним светом, и в его карих глазах появилось странное выражение.
Маруся отвернулась, будто оценивая проделанную ими работу.
- Да, конечно, помню. Мои дети Вас, Валентин, не на много старше будут, - резкий шум за окном привлёк внимание обоих. Мимо с диким рёвом пронёсся огромный мотоцикл, на котором, словно всадник, сидел мужчина не менее внушительных размеров.
Мужчина с восторгом смотрел на синеватую дымку, оставленную двумя блестящими турбинами в воздухе.
- Нравится? - наконец, спросил он Марусю.
- Н-нет, - выдохнула она. - Мне кажется, это очень страшно. И опасно, к тому же.
- Вовсе даже нет, - уверил её Валентин. - У меня тоже есть мотоцикл. Не такой, конечно, но тоже ничего. Надо будет Вас прокатить, - он растопырил руки, и изобразил, будто добавляет газу рукоятками.
- Р-р-рым, р-р-рым, - устрашающе прорычал он, и Маруся нехотя рассмеялась.
- Нет, спасибо, это Вы без меня.
Мужчина почесал щёку ладонью, которая только что лежала на несуществующем руле, и она услышала, как зашуршала твёрдая щетина.
- Вы так её и зовёте, Таня? - вернулась она к разговору.
- Ага, - с усмешкой согласился Валентин. - Я её «мамой» звал, видимо, как говорить начал. Катя смеётся, рассказывает, как они с отцом меня переучивали. Он - папа, она - Катя. Представляете, в садике все говоря: мама и папа, а я - Катя и папа... Она любит меня сильно. Когда в детстве болел, не отходила от меня. Простуды, и всё такое, - Валентин опустил ветошь в ведро и смотрел, как та тонет, медленно сдаваясь большим пузырём.
- Валентин... - обратилась к нему женщина. - Работать Вы с друзьями будете? Втроём?
Он вытащил тряпку, и выжал её так крепко, что старые нитки затрещали:
- Да, надо будет оформить фирму на троих учредителей. У них по тридцать три процента, у меня - тридцать четыре.
- Я бы Вам предложила им по двадцать пять, а Вам - пятьдесят. Прибыль вы всё равно будете делить поровну, я правильно понимаю?
- Правильно, - кивнул Валентин. - Но нужно будет прописать так, как я сказал.
- Доверяете им? - склонив голову набок, спросила женщина.
- Конечно, - ответил он. - Иначе не стоило всё это начинать. Мы дружим сто лет. У нас тайн никогда друг от друга не было. И не будет, - Валентин взялся за ручку ведра. - Предлагаю перекус. Осталось только пол вымыть. Думаю, мы и на фабрику успеем смотаться, а? Марья Гавриловна, - шутливо подмигнул он.
- Егоровна, - улыбнулась Маруся, и подумала, как же легко может быть с совершенно чужим человеком. - Только я бы вот что хотела предложить. Давайте завтра с документами разберёмся? Всё, что нужно, по списку, Вы и сами можете привезти, без меня. А завтра с утра вплотную займёмся...
- Что так? - посмотрел на неё настороженно Валентин.
- У меня свекровь дома больная. В первый раз одна дома осталась, я волнуюсь. Дочь только после трёх из школы придёт, - Маруся скрестила руки на груди, будто приготовившись к отказу.
- А муж? - глядя прямо в глаза женщине, спросил Валентин.
- Он работу ищет. Уходит с утра, приходит поздно вечером... - она почесала кончик носа. Говорить другому человеку то, в чём она сама не была уверена было сложно.
- Ну надо же, какой настойчивый, - с сарказмом заметил мужчина. - Странно, я думал, мы с ним обо всём договорились, - он не сводил глаз с Маруси.
- О чём? - удивилась она.
- О том, что он водителем к нам идёт. Как документы будут готовы, первые договора подписаны, всё быстро закрутится. У нас и поставщики, и покупатели проверенные есть. Машина в гараже стоит, его ждёт. Зарплата хорошая, стабильная, между прочим. Вы бы спросили у него, может, нам кого другого на это место пора искать?
Марусю бросило в жар. Она вышла в ванную и умылась холодной водой. Её лицо было ещё покрыто влажными каплями, когда она вернулась в комнату.
- Спасибо, что просветили, Валентин. Это дома мы с ним муж и жена. А на работе я бухгалтер, Данила - водитель. Вы с ним договаривались, Вы с ним переговоры и ведите. У меня определённый круг служебных обязанностей, я полагаю. Скажете принять его на работу - приму. Начисления, отчисления. Как с прочими работниками. Хорошо? - спросила Маруся, сдерживая недовольство.
- Хорошо, - серьёзно ответил Валентин. - Я пошёл за кофе, и возражения не принимаются.
***
Савелий и слушать не хотел о том, чтобы встать за прилавок. Жена поддерживала его, не боясь на этот раз вступить в спор со своенравной Валентиной Ивановной.
- Ничего, мама, я сама поработаю. А Сава мне помогать будет, как грузчик. Мешки носить, хлеб разгружать. Давай так попробуем?
- Попробуем, проворчала дородная рыжая женщина, намазывая свежую булку толстым слоем сливочного масла. - Вижу, допробовались уже, - она кивнула на чуть увеличившийся живот дочери. - Беречься тебе надо, говорю, - она облизнула чайную ложку, которым черпала из хрустальной вазы жёлтый мёд, и замахнулась, будто намереваясь ударить дочь по лбу.
- Ну всё, решено, - радостно закончила Варя. - Завтра оба на работу, - она прильнула к мужу, которому ничего не оставалось, как чмокнуть её в веснушчатый курносый нос.
Поначалу ему было стыдно выглядывать из подсобки на зов жены:
- Сава, сахару надо десять килограмм...
Он накладывал на широкую сторону весов расфасованный по пакетам сахарный песок, на другую - старые увесистые гирьки.
- Сава, хлеб привезли... - и парень был тут как тут.
Осень долго заигрывала с деревенскими жителями, по ночам прихватывая зелёную ещё траву седой изморозью. А днём выпуская по-летнему яркие солнечные лучи, от которых просыпались сбитые с толку шмели, сонные чёрные мухи, и в воздухе парило бессчётное множество тончайших нитей паутины. В один день осень прихватила морозцем просёлочные дороги, зачернила попадавшие с деревьев красные наливные яблоки. Расписала края стёкол в домах белыми завитками, превратила в стекляшки рубины калиновых ягод. Непривычный холод чувствовался в домах, заползая между половиц и хватая за ноги ледяными ладонями. В каменном магазине тоже резко похолодало. Изо рта шёл пар, несмотря на по-зимнему потрескивающие в печи берёзовые поленья.
Лицо Варвары разрумянилось, глаза блестели, а руки то и дело прятались в полупрозрачный карман фартука. Сава глядел на жену, и сердце его билось ровно и счастливо. Скоро у них будет сын! Парень! Помощник! Он, как наяву, видел наяву крошечного карапуза с рыжими, как у матери, волосами, и горбоносым, как у него, лицом.
Вечером и Вари поднялась температура. Муж, потрогав жаркий лоб губами, сел на кровати.
- Не говори, - попросила его жена. - Чаю мне сделай с мёдом горячего... Не говори ей, - повторила она.
- Ма-ам, - Савелий легонько толкнул Валентину Иванову в плечо размером с добрый окорок. - У Вари температура.
Круглые глаза под рыжими ресницами посмотрели на мужчину так, будто она и не спала вовсе, а только ждала момента, чтобы отчитать его в очередной раз.
- Что, допрыгался? Да чтобы я... Не мужицкое это дело...- поддразнила Савелия свекровь. - Я, я, а сам ни .уя, - она накинула на плечи огромную, на заказ вязаную шаль, и толкнула его в бок.- Одевайся, папаша, сына своего спасай!
Сава метался между спальней и прихожей, одной рукой надевая ушанку, другой вытаскивая свитер из шкафа.
- Чего забегал, как курица без головы! - Валентина Ивановна выросла на его пути. - Стоять! - скомандовала она. - Торопись, но едь не спеша. Понял?
- Понял, - ответил Сава.
- Не тряси только, всё нормально будет. Варь, не спишь? - громко спросила мать.
- Нет, - раздался хрипловатый голос беременной женщины.
- Одевайся. Я тебе сумку соберу, отдашь дежурному врачу, понял? - снова обратилась она к зятю, не растерявшись ни на миг. - Не медсестре, сикушке какой-нибудь, а врачу, - она продолжила наставления. - Тебе, Варь, денег дам. Как скажут, надо бы лекарства, да у нас такого нет - сразу деньги суй. Скажи, мол, одна я здесь, из деревни, помогите уж, не оставьте бедную женщину в беде...
- Хорошо, - просипела Варя. По звукам, раздававшимся из комнаты, было понятно, что она одевается.
***
Савелий клял себя всю дорогу. Вспомнилось белое лицо мальчика, которого он не считал свои сыном. Заплаканные глаза Лили, беспомощно склонённая после побоев тонкая шея и синяки на запястьях.
«- Грешен, грешен я, - думал он, притормаживая перед лужей, покрытой тонкой и блестящей ледяной корочкой. - Моя вина. Во всём моя вина...». Глаза заболели от неотрывного вглядывания в ночную темень. Фары светили тускло, чернеющие проплешины полей казались бесконечными. Савелий избегал смотреть на жену, и пальцы его в отчаянии всё крепче стискивали холодный тонкий руль.
Варя винила себя. В том, что заболела. В том, что мужу, вместо того, чтобы спать в тёплой постели, приходится везти её в райцентр.
- Савелий, - она положила руку в шерстяной варежке на его ладонь. - Прости меня...
- Это ты меня прости, - мужчина часто заморгал, и Варе показалось, будто тем самым он прогоняет стыдливые слёзы.