Воскресный воздух на даче у свекрови всегда пах одинаково: прелой землей, дымом от мангала и легкой, почти неощутимой тревогой. Катя чистила молодую картошку, сидя на старой перевернутой табуретке. Нож в ее руках двигался привычно и быстро, срезая тонкую, как папиросная бумага, кожицу. Рядом, на такой же табуретке, восседала Светлана Петровна, ее свекровь, и с видом генерала, инспектирующего войска, перебирала зелень.
— Мельче режь, Катенька, мельче, — проговорила она, не отрывая взгляда от пучка укропа. — В окрошке лук должен быть как пыль, а не как дрова.
Катя молча кивнула и ускорила движения. Последние пять лет, с тех пор как она вышла замуж за Мишу, эти воскресные поездки стали ритуалом. Обязательным, как уплата налогов, и таким же безрадостным. Миша в это время, конечно, помогал отцу, Игорю Матвеевичу, чинить прохудившуюся крышу сарая. Мужская работа. Важная. А женская — вот она, в ведре с картошкой и в пучках зелени.
— Ленка-то наша на сносях уже, — продолжила Светлана Петровна, откладывая идеальный пучок укропа. — Скоро второй появится. А они ведь только-только ипотеку за двушку взяли. Тесно им будет, ой, тесно. Но ничего, справятся. Семья — это когда все друг другу помогают.
Катя снова кивнула. Намек был толще каната, которым привязывают корабли в порту. Тема тесноты и расширения жилплощади поднималась с завидной регулярностью последние полгода. С тех пор как они с Мишей обмолвились, что тоже подумывают о ребенке.
Ужин проходил за длинным столом под яблоней. Воздух остывал, на стол ставили тяжелые тарелки с шашлыком, миски с салатами. Мишин отец, Игорь Матвеевич, человек немногословный и основательный, разливал по рюмкам что-то домашнее, ядреное.
— Ну, за будущих родителей! — провозгласил он, кивая в сторону Лены, Мишиной сестры, и ее мужа Виталика.
Все выпили. Катя пригубила сок. Светлана Петровна тут же впилась в нее взглядом.
— А ты чего, Катюш? Неужто?..
— Голова болит, Светлана Петровна, — спокойно ответила Катя. — Давление, наверное.
Свекровь поджала губы, но промолчала. Она не любила, когда что-то шло не по ее сценарию. Даже такая мелочь, как отказ от рюмки настойки.
Домой они возвращались уже в сумерках. Миша вел машину, сосредоточенно глядя на дорогу. Он был уставший и пах дымом.
— Мать опять за свое, — тихо сказала Катя, глядя в боковое стекло на пролетающие мимо деревья.
— Да ладно тебе, Кать, — вздохнул Миша. — Она же переживает за нас. Хочет как лучше.
— Как лучше для кого, Миш? Мы живем в съемной квартире, да, небольшой. Но мы справляемся. Откладываем.
— Откладываем… — протянул он. — Ты же знаешь, сколько сейчас квартиры стоят. Нашими темпами мы к пенсии на первый взнос накопим. А годы идут.
Катя промолчала. Спорить не хотелось. Усталость была тяжелой, ватной. Она просто хотела домой. В их маленькую, но свою крепость, где можно было закрыть дверь и выдохнуть.
Через несколько дней, в среду вечером, раздался звонок в домофон. Настойчивый, требовательный.
— Кто там? — спросила Катя, подходя к трубке.
— Открывай, Катюша, это я!
Сердце неприятно екнуло. Светлана Петровна никогда не приходила без предупреждения. Катя нажала кнопку. Через пару минут на пороге стояла свекровь. В строгом костюме, с сумкой, из которой торчал какой-то журнал по дизайну интерьеров. Она вошла, не разуваясь, прошла сразу на кухню. Окинула взглядом их скромный быт.
— Ну что, голубки, как живете? — спросила она с такой интонацией, будто пришла с проверкой из санэпидемстанции.
— Здравствуйте, Светлана Петровна. Чаю? — Катя старалась держать голос ровным.
— Потом чай, — отмахнулась свекровь. Она села за стол, положила перед собой журнал. — Я к вам по делу. Серьезному. Раз вы сами не чешетесь, придется мне брать дело в свои руки.
Катя напряглась. Миша как раз вышел из комнаты, протирая глаза — он прилег после работы. Увидев мать, он удивленно поднял брови.
— Мам? Что-то случилось?
— Случилось то, Миша, что твоему сыну скоро тридцать лет, а у него своего угла нет. И детей вы в эту конуру рожать собираетесь?
— Мама, это не конура, мы тут живем, — попробовал возразить Миша, но как-то вяло.
Светлана Петровна проигнорировала его реплику. Она посмотрела прямо на Катю. Взгляд у нее был буравящий, деловой.
— В общем, я тут подумала, прикинула. Есть хороший вариант. У Ленки в новом доме продают трешку. Отличная планировка, район хороший, школа рядом. Для будущих внуков — самое то. Денег у вас, ясное дело, нет. Но есть выход.
Она сделала паузу, наслаждаясь эффектом. Катя почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она уже знала, что сейчас услышит.
— Продай свою однушку и добавь нам на трёшку, а сама к маме переезжай, — заявила свекровь тоном, не терпящим возражений.
Тишина на кухне стала такой плотной, что, казалось, ее можно резать ножом. Катя смотрела на свекровь и не могла произнести ни слова. Это было не предложение. Это был приговор.
— Мам, ты чего такое говоришь? — первым опомнился Миша. — Какую однушку? Как это — к маме?
— А так! — Светлана Петровна стукнула ладонью по столу. — Что в этом такого? Катина квартира стоит сейчас неплохо. Плюс ваши накопления, плюс мы с отцом подкинем, сколько сможем. Как раз хватит на трешку. Оформите на тебя, Миша. А Катя… ну что Катя? У нее же мама одна живет, в двухкомнатной. Потеснятся немного. Временно. Пока вы на ноги не встанете. Зато у вас будет свое гнездо, большое, просторное. Все для семьи, все в дом! Логично же?
Она смотрела на них с видом человека, только что решившего теорему Ферма. В ее мире все действительно было логично. Все ресурсы должны работать на благо «семьи». А Катина квартира была именно таким ресурсом. Сама Катя, видимо, тоже.
— Я… я не понимаю, — прошептала Катя. Она посмотрела на мужа, ища поддержки.
Миша растерянно переводил взгляд с матери на жену. Он выглядел как школьник, которого застали за курением за углом.
— Мам, ну это как-то… резко. Надо подумать. Катина квартира… она же ей от бабушки досталась.
— И что? Бабушка бы только рада была, что ее наследство на пользу внучке и правнукам пошло! — парировала Светлана Петровна. — Что тут думать? Тут делать надо! Я уже и с риелтором созвонилась, знакомым. Он говорит, сейчас цены хорошие. Не упустите момент!
Катя встала. Ноги были ватными.
— Мне нужно… выйти, — проговорила она и, не глядя ни на кого, пошла в комнату.
Она закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось где-то в горле. Ее квартира. Ее маленькая, выстраданная однушка на окраине, в которой она сделала ремонт на свои первые серьезные деньги. В которой пахло ее духами, а не чужими борщами. Где на полке стояла фотография ее бабушки, оставившей ей это единственное убежище в большом городе.
«К маме переезжай». Временно. Она знала, что нет ничего более постоянного, чем временное. Она станет приживалкой у собственной матери, а ее муж будет жить в большой квартире, купленной на ее деньги. Логично.
Из кухни доносился приглушенный разговор. Голос свекрови, уверенный и настойчивый, и тихий, оправдывающийся голос Миши. Он не сказал «нет». Он не сказал: «Мама, ты с ума сошла? Это квартира моей жены, и мы не будем ее продавать». Он сказал: «Надо подумать». И в этом «подумать» Катя услышала свой собственный приговор.
Когда Светлана Петровна наконец ушла, оставив на столе свой журнал с картинками идеальной жизни, Миша вошел в комнату. Он подошел к Кате, попытался ее обнять.
— Катюш, ну ты не кипятись. Мать, конечно, загнула…
Катя отстранилась.
— Загнула? Миша, она пришла в наш дом и предложила мне стать бомжом, чтобы ты мог жить в комфорте. А ты ей что сказал? «Надо подумать»? О чем тут думать?!
— Ну не бомжом же, а к маме… — начал он.
— Это одно и то же! — почти закричала Катя. — Это значит лишиться своего! Единственного, что у меня есть! Я в эту квартиру всю душу вложила! Каждую розетку, каждый гвоздик сама выбирала! А теперь я должна это отдать, потому что твоей маме так «логично»?
— Она хочет как лучше для нас, для нашей будущей семьи…
— Нет, Миша! Она хочет как лучше для тебя! Для своей кровиночки! А я — так, приложение. Ресурс. Сегодня квартира, завтра что? Почку попросит для Ленкиного ребенка?
Он отшатнулся, обиженно поджав губы.
— Ну зачем ты так. Ты же знаешь, я тебя люблю.
— Знаю? — горько усмехнулась Катя. — Сегодня я в этом очень сильно усомнилась.
Она легла на кровать и отвернулась к стене. Всю ночь она не спала. Она слушала, как Миша ворочается рядом, вздыхает. А она мысленно ходила по своей маленькой квартире. Вот здесь, у окна, стояло ее кресло. Вот здесь — стеллаж с книгами. Это был ее мир. И его хотели отнять.
На следующий день Миша попытался загладить вину. Купил ее любимые пирожные, предложил сходить в кино. Катя соглашалась, но была холодна и отстранена. Она ждала. Ждала, когда он скажет главные слова. Скажет, что это была бредовая идея, и он никогда на это не пойдет. Но он молчал. Он делал вид, что инцидент исчерпан, рассосался сам собой.
Но он не рассосался. Через день позвонила Светлана Петровна. Катя увидела на экране телефона ее имя и сбросила вызов. Та не унималась. Звонила Мише. После разговора с матерью он становился тихим и задумчивым.
— Мама нашла покупателей, — сказал он как-то вечером, не глядя на Катю. — Говорит, друзья знакомых, готовы дать хорошую цену.
Катя медленно поставила чашку на стол.
— И что ты ей ответил?
— Я сказал, что мы еще думаем…
— Мы? Миша, это ты думаешь. Я свое решение приняла еще в среду. Мой ответ — нет. Категорическое.
— Кать, но пойми, это шанс! Мы сразу решим квартирный вопрос. Не будем мыкаться по съемным углам. Сразу родим ребенка…
— В квартире, где я буду никем? Гостьей? Миша, ты не понимаешь. Эта квартира будет оформлена на тебя. Куплена на мои деньги. А я буду жить у мамы. Ты представляешь себе эту ситуацию?
— Ну почему сразу никем? Мы же муж и жена…
— Сегодня муж и жена, а завтра? Что будет, если мы разведемся? Я останусь на улице, с мамой в ее двушке. А ты — в шикарной трешке. Отличный план, Миша. Просто гениальный.
Он вскочил, начал ходить по кухне.
— Почему ты сразу о разводе? Ты мне не доверяешь?
— Я себе доверяю, — твердо сказала Катя. — И я доверяю своей бабушке, которая оставила мне эту квартиру со словами: «Катенька, что бы ни случилось в жизни, у тебя всегда должен быть свой угол». Я не предам ее память. И себя не предам.
Разговор закончился ничем. Точнее, глухой стеной, выросшей между ними. Миша обиделся. Он считал ее эгоисткой, которая не думает о будущем их семьи. Катя считала его маменькиным сынком, который не способен защитить свою жену.
В субботу она поехала к маме. Анна Ивановна жила в тихом старом районе, в уютной двухкомнатной квартире, заставленной книгами и фиалками. Она выслушала Катю молча, не перебивая, только подливала ей чай с чабрецом.
— Какой кошмар, — сказала она, когда Катя закончила. — Бедная моя девочка.
— Мам, что мне делать? — Катя посмотрела на нее заплаканными глазами. — Он меня не слышит. Он как будто под гипнозом у своей матери.
— А ты чего хочешь, дочка? — тихо спросила Анна Ивановна.
— Я хочу, чтобы он был на моей стороне. Чтобы он сказал своей матери твердое «нет». Чтобы он понял, что его семья — это я, а не она со своими планами.
— А если не скажет?
Катя замолчала, обхватив руками чашку. Этот вопрос она боялась задавать даже себе.
— Я не знаю, мам. Я его люблю. Но так жить… я не смогу. Чувствовать себя разменной монетой в их играх.
— Значит, дай ему время, — мудро сказала мама. — Но и сама не сиди сложа руки. Это твоя жизнь, Катенька. И твой дом. За него надо бороться.
Катя вернулась домой поздно вечером. Миши не было. На кухонном столе лежала записка: «Уехал к родителям на дачу. Помочь отцу». Она поняла. Это была не помощь отцу. Это был очередной раунд обработки.
Всю ночь она не спала. Она сидела в кресле у окна и смотрела на огни ночного города. Впервые за пять лет брака она почувствовала себя отчаянно одинокой. Она поняла, что надеяться ей не на кого. Решение придется принимать самой.
Утром она собрала небольшую сумку. Самое необходимое. Положила на стол ключи от съемной квартиры и короткую записку: «Я у себя. Подумай, Миша, кто твоя семья. Когда решишь — позвони».
И уехала. В свою маленькую, но неприкосновенную крепость.
Первые дни в своей квартире были похожи на пребывание в санатории после тяжелой болезни. Тишина. Покой. Никто не требовал, не упрекал, не строил планов на ее жизнь. Она много спала, читала, разбирала старые фотографии. Она ходила по своей квартире, прикасаясь к вещам, и чувствовала, как возвращается к себе.
Миша позвонил на третий день. Голос у него был растерянный.
— Кать, ты где? Я приехал, а тебя нет…
— Я же написала в записке. Я у себя дома.
— Зачем ты ушла? Это глупо. Мы же семья, должны решать проблемы вместе.
— Вот именно, Миша. Вместе. А не так, как решила твоя мама. Ты поговорил с ней?
В трубке повисло молчание.
— Я пытался… — неуверенно сказал он. — Она не понимает. Она считает, что ты просто капризничаешь. Что ты не любишь меня.
— А ты что считаешь? — тихо спросила Катя.
Он снова замолчал.
— Миш, я не вернусь, пока ты не решишь для себя этот вопрос. Не для мамы. Не для меня. Для себя. Кто ты — ее сын или мой муж? Когда поймешь, тогда и звони.
И она повесила трубку. Сердце бешено колотилось. Это был самый сложный разговор в ее жизни. Она поставила на кон все.
Прошла неделя. Мучительная, тягучая. Миша не звонил. Катя почти смирилась с тем, что все кончено. Она плакала по ночам, жалея себя и свою разрушенную любовь. Но днем она брала себя в руки, ходила на работу, делала в квартире генеральную уборку, словно вычищая из нее и из своей души все следы прошлой жизни.
А потом, в пятницу вечером, в дверь позвонили. Катя посмотрела в глазок. На пороге стоял Миша. С дорожной сумкой и букетом ее любимых ромашек. Она медлила.
— Кать, открой, пожалуйста, — донесся его приглушенный голос. — Я замерз.
Она открыла. Он выглядел ужасно. Уставший, похудевший, с кругами под глазами. Он вошел, поставил сумку на пол, протянул ей цветы.
— Это тебе.
— Спасибо, — тихо сказала она, принимая букет.
Они прошли на кухню. Сели друг напротив друга.
— Я поговорил с матерью, — начал он, глядя на свои руки, лежащие на столе. — По-настоящему поговорил. Сказал, что мы не будем продавать твою квартиру. Никогда. И что если она еще раз поднимет эту тему, мы перестанем общаться. Совсем.
Катя молчала, не веря своим ушам.
— Она кричала. Говорила, что ты меня приворожила. Что я предатель. Отец впервые вмешался. Сказал ей, чтобы она угомонилась и не лезла в нашу семью. Сказал, что я правильно поступаю.
Он поднял на нее глаза. В них стояли слезы.
— Прости меня, Кать. Я был таким идиотом. Таким слепым трусом. Я чуть не потерял тебя из-за того, что боялся обидеть маму. А на самом деле я обижал и предавал тебя. Каждый день, пока молчал. Моя семья — это ты. Только ты. И если нам суждено всю жизнь жить на съеме, я согласен. Лишь бы с тобой.
Он встал, подошел к ней и опустился на колени. Обнял ее ноги, уткнулся лицом в ее колени.
— Пустишь меня пожить? Временно? — прошептал он.
Катя запустила руку в его волосы. По ее щекам тоже текли слезы. Но это были слезы облегчения.
— Пущу, — сказала она. — Только не временно. А навсегда. Это теперь и твой дом. Наш дом.
Они прожили в ее однушке еще год. Это был счастливый год. Они были вдвоем против всего мира. Светлана Петровна не звонила, и это было лучшим подарком. Иногда звонил отец, спрашивал, как дела, передавал приветы.
А потом они взяли ипотеку. Сами. Без чьей-либо помощи. На небольшую, но уютную двушку в новостройке. Их собственную. Совместную. Накоплений, которые они собирали, как раз хватило на первый взнос. Катину квартиру они решили сдавать — это была их подушка безопасности.
Когда они получили ключи от новой квартиры, пустой и гулкой, пахнущей бетоном и краской, Миша обнял Катю за плечи.
— Спасибо тебе, — сказал он тихо.
— За что?
— За то, что научила меня быть мужем. И за то, что сохранила наш дом. Тот, первый. Без него и этого бы не было.
Катя улыбнулась и достала из сумки два комплекта ключей. Один — от новой квартиры. Второй — от своей старой, маленькой однушки. Она протянула один брелок Мише.
— Держи. Это ключи от нашего будущего. А это, — она сжала в ладони второй брелок, — ключи от нашей силы. Пусть они всегда будут у нас.
Он крепко сжал ее руку. За окном садилось солнце, заливая пустую комнату золотым светом. И в этом свете они стояли, обнявшись. Не просто муж и жена. А настоящая команда. Семья, которая построила свою крепость сама, на фундаменте из любви, уважения и одного очень твердого и своевременного «нет».