Последний мазок кисти лег на стену, и я отступил на пару шагов, с нескрываемым удовольствием оглядывая плоды наших трудов. Запах свежей краски, грунтовки и дерева приятно щекотал ноздри. Этот запах был для меня символом завершения. Три месяца. Три месяца мы с Леной, моей женой, жили в режиме «работа-стройка-сон». Каждые выходные, каждый свободный вечер мы проводили здесь, в этой старой «двушке» на окраине города. Мы сдирали до бетона советские обои в цветочек, выравнивали кривые стены, меняли скрипучие полы, воевали с древней сантехникой. И вот теперь… теперь все было готово.
Светло-бежевые стены делали комнату просторной и воздушной. Новый ламинат теплого медового оттенка лежал идеально ровно. Из широкого пластикового окна, которое мы тоже установили сами, лился мягкий вечерний свет, играя на глянцевой поверхности нового кухонного гарнитура, видневшегося в дверном проеме. Я провел рукой по гладкому подоконнику. Усталость была, конечно, адская, но ее перекрывало чувство глубокого, полного удовлетворения. Мы смогли. Мы сделали это.
Дверь тихонько скрипнула, и в квартиру вошла Лена с картонной коробкой в руках. На ее лице тоже была улыбка, хоть и немного вымученная.
— Последняя партия, — выдохнула она, ставя коробку на пол. — Посуда. Игорь, посмотри, какая красота получилась! Я до сих пор не верю.
— Сам не верю, — кивнул я, обнимая ее за плечи. — Как будто и не было этих гор мусора, пыли и вечного гула перфоратора.
— Помнишь, как ты розетку в коридоре три часа не мог подключить? — хихикнула она, прижимаясь ко мне.
— А ты помнишь, как обойный клей себе на голову вылила, когда потолок клеила? — парировал я. Мы рассмеялись. Это были наши общие воспоминания, наша маленькая победа, скрепленная не только потом и силами, но и вот такими забавными моментами.
Мы стояли в обнимку посреди почти пустой комнаты, и это было одно из самых счастливых мгновений за последнее время. В этот момент зазвонил телефон Лены. Она взглянула на экран, и улыбка на ее лице чуть померкла.
— Мама, — коротко бросила она и ответила на звонок. — Да, мам, привет.
Я отошел к окну, давая ей поговорить. Я прекрасно знал стиль общения моей тещи, Тамары Павловны. Ее звонки редко бывали просто так. Обычно они предваряли какую-нибудь просьбу, завуалированную жалобу или непрошеное нравоучение.
— Да, почти закончили… Да, получилось очень хорошо, светло так… Что? Завтра? Ну, я не знаю, мы хотели как раз вещи перевозить начать… — Лена говорила все тише, ее плечи поникли. — Хорошо. Да, конечно, приезжай. Ждем.
Она положила трубку и тяжело вздохнула.
— Что такое? — спросил я, хотя уже догадывался.
— Мама завтра приедет. «Принимать работу», как она выразилась. Сказала, что должна лично убедиться, что мы все сделали на совесть.
Я промолчал, сжимая кулаки. «Принимать работу». Тамара Павловна за все три месяца ремонта не появилась здесь ни разу. Она не предложила ни помощи, ни денег. Ее участие ограничивалось едкими комментариями по телефону: «Зачем ламинат, это же химия сплошная, постелили бы линолеум, и дешевле!», «Бежевые стены? Скукота! Как в больнице! Сделали бы что-нибудь весёленькое!», «Кухню сами собираете? Ну-ну, посмотрим, на сколько ее хватит». Каждый такой разговор выбивал Лену из колеи, и мне приходилось успокаивать ее, убеждая не обращать внимания. И вот теперь, когда все было кончено, она ехала «принимать».
— Ладно, — сказал я как можно спокойнее. — Пусть приезжает. Может, и правда просто посмотреть хочет.
Лена посмотрела на меня с благодарностью, но в ее глазах читалось сомнение. Мы оба знали, что «просто посмотреть» — это не про Тамару Павловну.
На следующий день, к обеду, она явилась. Впорхнула в квартиру, как ревизор, с порога окинув прихожую цепким взглядом.
— Ну, здравствуйте, труженики! — провозгласила она, протягивая Лене какой-то тощий комнатный цветок в горшке. — Вот, решила вам на новоселье подарок принести. Оживит ваш больничный интерьер.
Лена пробормотала «спасибо» и поспешила на кухню поставить цветок. Я поздоровался с тещей и предложил ей пройти в комнату.
Тамара Павловна, не снимая пальто, прошествовала в зал. Она двигалась медленно, как экскурсовод по собственному музею. Провела пальцем в белой перчатке по подоконнику, постучала костяшкой по стене, придирчиво осмотрела стык обоев у потолка.
— Ну что сказать… Чистенько, — процедила она наконец. — Даже слишком. Никакого уюта. Голые стены.
— Так мы еще мебель не завезли, Тамара Павловна, — попытался объяснить я. — Только вчера закончили.
— Мебель уюта не добавит, если вкуса нет, — отрезала она и направилась на кухню.
На кухне она устроила настоящий допрос. Почему раковина из нержавейки, а не из искусственного камня? Почему всего две конфорки на плите, а не четыре? Почему холодильник стоит в углу, а не у окна? На все наши объяснения про бюджет, удобство и эргономику она лишь снисходительно хмыкала.
Лена заметно нервничала, ее щеки покрылись красными пятнами. Она пыталась угодить матери, заварила ее любимый чай, достала печенье. Но Тамара Павловна была в своей стихии. Она не замечала стараний дочери, ее задачей было найти изъяны.
— А что это у вас в ванной? Плитка? — спросила она, заглядывая в санузел. — Надо было панелями пластиковыми сделать. И дешевле, и если трубу прорвет, ломать ничего не придется. Непрактичные вы мои.
Кульминация наступила, когда она снова вернулась в большую комнату. Она встала посредине, огляделась, и на ее лице впервые появилось нечто, похожее на удовлетворение. Она обвела рукой пространство и с абсолютной уверенностью в голосе заявила ту самую фразу, которую я, кажется, подсознательно ждал с самого ее прихода.
— Хороший ремонт вы сделали, пожалуй, я перееду к вам.
В комнате повисла тишина. Лена замерла с чашкой в руках, ее глаза округлились. Я молчал, чувствуя, как внутри все закипает.
— Что, молчите? — усмехнулась Тамара Павловна. — Не ожидали? А что тут такого? Я женщина одинокая, мне помощь нужна. А у меня квартирка-то старенькая, убитая. Да и вам со мной веселее будет. Я и с внуками помогу, когда появятся. И за квартирой присмотрю. Все равно комната одна пустовать будет. Поставлю сюда свой диван, комод, телевизор. Как раз все поместится.
Она говорила это так просто, так обыденно, будто обсуждала покупку хлеба в магазине. Будто это было решено уже давно, а мы, глупые, просто не догадывались о своем счастье.
Лена наконец обрела дар речи.
— Мам, ты что такое говоришь? Как переедешь? Мы не можем…
— Что значит «не можете»? — перебила теща, нахмурившись. — Я что, вам чужой человек? Я твоя мать! Кто, если не я, имеет право жить с дочерью? Или ты хочешь, чтобы я в своей развалюхе одна куковала? Лестница крутая, соседи шумные, магазин далеко. А тут — красота! Лифт, парк рядом. Все для людей. И для меня тоже.
Она посмотрела на меня с вызовом, ожидая моей реакции. А я… я вдруг почувствовал невероятное спокойствие. Туман ярости, который начал было подниматься, рассеялся. Я понял, что кричать, спорить, доказывать что-то — бесполезно. С этим человеком можно говорить только на языке фактов. И у меня был один неоспоримый факт.
— Тамара Павловна, — начал я ровным, почти безразличным голосом. — Вы, кажется, немного не так все поняли.
— Это что еще значит? — она уперла руки в бока. — Твоя Лена, может, и не поняла своего счастья, но я-то не дура!
— Дело не в этом, — я сделал паузу, посмотрел на Лену, которая с мольбой смотрела на меня, и продолжил. — Вы не можете сюда переехать. И не потому, что мы не хотим. А потому, что эта квартира не наша.
Тамара Павловна на мгновение замерла. Ее лицо вытянулось.
— Как… как это не ваша? А чья же? Вы же тут ремонт делали! Своими руками!
— Мы делали ремонт для моей мамы, Антонины Сергеевны, — спокойно произнес я.
Кажется, даже тиканье часов на Лениной руке стало громче в наступившей тишине. Теща смотрела на меня, не мигая, ее мозг, видимо, отчаянно пытался обработать информацию.
— Для… твоей матери? — прошипела она. — Но… зачем? У нее же есть своя квартира!
— Есть, — подтвердил я. — В старом доме на другом конце города. С протекающей крышей, гнилыми полами и без горячей воды по полгода. Пятый этаж без лифта. Моей маме семьдесят два года, и у нее больные ноги. Последние пару лет я искал варианты, как ее оттуда перевезти. И нашел. Один мой старый знакомый уезжал насовсем в другую страну и срочно продавал эту «двушку». Очень недорого. Я взял кредит, добавил все наши с Леной сбережения и купил ее. На имя мамы, разумеется. Это ее квартира. А мы просто приводили ее в порядок, чтобы она могла въехать в чистое и новое жилье.
Я говорил, а перед глазами стояла моя мама. Тихая, скромная женщина, которая всю жизнь проработала медсестрой в детской поликлинике. Она никогда ничего не просила. Когда умер отец, она осталась одна в той самой квартире, где они прожили сорок лет. И каждый раз, когда я приезжал к ней, у меня сжималось сердце от вида обшарпанных стен и от ее рассказов о том, как тяжело ей подниматься на свой пятый этаж. Она никогда не жаловалась, нет. Просто говорила об этом как о факте. «Сегодня ноги что-то совсем не слушаются, еле дошла». И когда я заводил разговор о переезде, она всегда отмахивалась: «Да куда я поеду, сынок, я тут всех собак знаю, и в магазине меня помнят». Я знал, что она просто не хотела нас обременять.
— Так вот оно что… — протянула Тамара Павловна, и в ее голосе зазвенел металл. — Значит, ты своей маменьке хоромы отгрохал, а моя Леночка должна в вашей съемной конуре ютиться? А родная мать должна в нищете прозябать?
— Мама, перестань! — воскликнула Лена. — Наша квартира не конура! И ты не в нищете живешь! Игоря мама действительно нуждается в этом больше! Я все знала, я была согласна!
Это была правда. Когда я рассказал Лене о своем плане, она поддержала меня без колебаний. «Конечно, — сказала она тогда. — Антонина Сергеевна столько для нас сделала. Она заслужила пожить в нормальных условиях». Именно Лена помогала мне выбирать обои, плитку, именно она настояла на том, чтобы кухня была максимально удобной для пожилого человека. И я был ей безмерно благодарен за это понимание.
Но Тамара Павловна не слушала дочь. Она смотрела только на меня, и в ее глазах была лютая ненависть.
— Все понятно! Это ты ее настроил! Охмурил мою девочку! Чтобы все твоей мамочке, а нам — шиш с маслом! Значит, я вам не нужна, я для вас — пустое место! Что ж, спасибо, дочка, отблагодарила мать! Неблагодарные!
Она схватила свою сумку, метнулась в прихожую, на ходу натягивая пальто.
— Я этого так не оставлю! — крикнула она уже от двери. — Ты еще пожалеешь, что со мной связался!
Дверь хлопнула так, что со стен, казалось, посыпалась штукатурка. Мы с Леной остались одни посреди комнаты, наполненной отголосками ее крика.
Лена заплакала. Тихо, беззвучно, просто роняя слезы на свои руки. Я подошел и крепко обнял ее.
— Тише, родная, тише. Все правильно. Мы все сделали правильно.
— Я знаю, — прошептала она мне в плечо. — Просто… почему она такая? Почему она не может просто порадоваться за другого человека? За твою маму?
У меня не было ответа на этот вопрос.
Через неделю мы перевозили маму. Она ходила по своей новой квартире, трогала гладкие стены, открывала и закрывала дверцы кухонных шкафчиков и не могла поверить своему счастью.
— Сынок… Леночка… Да зачем же вы так потратились… Мне бы и старая моя подошла… — говорила она, а в ее глазах стояли слезы благодарности.
— Живи, мам, — сказал я, ставя на стол чайник. — Просто живи и радуйся. Больше ничего не надо.
В тот вечер мы впервые все вместе ужинали за новым кухонным столом. Мама испекла свой фирменный яблочный пирог. Мы пили чай, разговаривали о каких-то пустяках, и в квартире было так тепло и уютно, как не бывает даже в самом дорогом и стильном интерьере. Уют создают не стены, а люди. Люди, которые любят и заботятся друг о друге.
Тамара Павловна больше не звонила. Лена пыталась пару раз до нее дозвониться, но теща не брала трубку. Мы знали, что она обиделась всерьез и надолго. Может быть, навсегда. Лене было больно от этого, но со временем и эта боль притупилась. Она видела, как расцвела моя мама в новой квартире. У нее перестали болеть ноги, она записалась на хор для пенсионеров в местном ДК, нашла новых подруг. Она снова начала жить, а не выживать.
Иногда, приходя к маме в гости и видя ее счастливое лицо, я вспоминал тот день и наглую фразу тещи. И понимал, что тот сюрприз, который ее ждал, был не просто отказом. Это был выбор. Выбор между эгоизмом и настоящей заботой. Между желанием урвать себе кусок получше и желанием сделать счастливым близкого человека. И я ни на секунду не усомнился, что мы с Леной сделали правильный выбор. Наш дом, наша настоящая крепость, был не в этих стенах, а в нас самих. В нашем умении быть семьей.
Читайте также: