Отец стоял, будто его приколотили к паркету невидимыми гвоздями. Лицо серое.
— Выбирай, кто тебе дороже, — выкрикнула я. — Она или я.
Тишина легла, между нами, тяжелая, как мокрый войлок. За окном ноябрьский дождь барабанил по подоконнику — монотонно, безжалостно. Так же безжалостно, как я сейчас смотрела на папу.
— Катюш... — голос его треснул. — Ты же понимаешь...
— Ничего я не понимаю! — перебила я, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, обжигающий комок. — Мама скончалась всего полгода назад. Полгода! А ты... ты уже привёл эту...
Не договорила. Слово застряло где-то между горлом и сердцем, царапая изнутри.
Светлана появилась в дверях. Конечно. Она всегда появлялась в самый неподходящий момент, будто у неё радар на семейные драмы. Тридцать пять лет — на восемь лет старше меня. Длинные ногти цвета спелой вишни, идеальная укладка, улыбка, от которой хотелось разбить что-нибудь хрустальное о стену.
— Катенька, милая — она сделала шаг ко мне. — Давай поговорим спокойно?
— Не смей меня так называть — я отшатнулась, как от удара. — Ты не имеешь права.
Папа опустился на диван. Плечи его обвисли, будто из него выпустили весь воздух.
— Я люблю Свету — произнёс он тихо. Так тихо, что я едва расслышала. — Но ты... ты моя дочь. Как я могу выбирать?
— А вот так! — я ткнула пальцем в его сторону. — Ты променял всё! Нашу семью, нашу историю, память о ней… о маме... На что?! На эту... на неё?!
Слёзы обожгли глаза, но я сдержалась. Ни за что. Не при ней.
Светлана вздохнула. Театрально. С придыханием:
— Юра, может, мне лучше уйти? Пусть Катя успокоится...
— Нет — отец поднял голову. В его глазах — усталость. Беспомощность. — Останься.
И вот тогда что-то во мне окончательно сломалось.
— Значит, так — я схватила сумку с кресла. — Я ухожу. И если выберешь её — не ищи меня. Никогда.
Дверь хлопнула. Эхо покатилось по лестничной клетке.
Я бежала вниз, перепрыгивая через ступеньки, задыхаясь от рыданий, которые больше не могла сдерживать. На улице дождь превратился в ливень. Холодные капли били по лицу, смешиваясь со слезами.
Как так вышло? Как человек, который учил меня кататься на велосипеде, который читал на ночь сказки смешными голосами, который на выпускном плакал больше меня — как он мог?
Мама... Мамочка, что мне делать?
Телефон завибрировал в кармане. Папа. Сброс. Ещё звонок. Сброс. Третий...
— Что?! — рявкнула я в трубку.
— Катюша, вернись обратно. Пожалуйста. Поговорим.
— Говорить не о чем.
— Доченька...
— Не называй меня так! — закричала я. — Ты потерял это право, когда...
Голос сел. Села на мокрую скамейку у автобусной остановки, уткнулась лицом в колени.
— Катя — папа говорил, а я слушала сквозь гул в ушах. — Я не хотел тебя ранить. Просто... после маминой смерти я не мог. Не мог дышать в этой квартире. Везде её вещи, её запах, её... Это тяжело. Понимаешь…
— И ты решил заменить?! — выкрикнула я. — Купил новую модель? Помоложе, поярче?
— Света помогла мне не сойти с ума! — голос его надломился. — Я, Катюш. Каждое утро просыпался и не понимал, зачем. А она... она просто была рядом. Не лезла, не утешала пошлыми фразами. Просто была.
Я молчала. В горле стоял ком размером с кулак:
— Выбирай, пап. Прямо сейчас. Она или я.
Пауза. Долгая. Мучительная:
— Если я выберу тебя... я останусь один. Ты живёшь своей жизнью, Катюша. У тебя работа, друзья, своя квартира. Ты заходишь раз в месяц, на часик. А я... я сижу в пустой квартире и схожу с ума от тишины.
— То есть я виновата?! Что у меня есть своя жизнь?!
— Нет! Я не об этом. Просто... я не могу выбирать между тобой и человеком, который даёт мне причину просыпаться. Я не могу, Катя. Я не имею права.
Я отключила телефон.
Прошло три недели
Двадцать один день без единого звонка папе. Без сообщений. Без визитов.
Лера, моя лучшая подруга, капала на мозги ежедневно:
— Кать, ну сколько можно? Он же твой отец!
— Был — огрызалась я. — Теперь у него новая семья.
— Господи, ну какая семья?! Он просто нашёл женщину, которая...
— Которая захомутала овдовевшего мужика с квартирой в центре! — перебила я. — Думаешь, я слепая?
Лера вздохнула, наливая нам обеим по чашке кофе. Мы сидели на её кухне — крошечной, уютной, заставленной цветочными горшками и заваленной детскими рисунками её младшего.
— А ты с ней хоть разговаривала? — спросила подруга. — Может, она нормальная?
— Не хочу разговаривать.
— Упрямая ты, как баран.
— Наследственное — усмехнулась я горько.
Но ночами не спалось. Лежала, уставившись в потолок, прокручивая в голове папины слова.
"Я сижу в пустой квартире и схожу с ума от тишины".
Неужели я правда настолько редко приезжала? Ну да, работа... графики... дедлайны... А ещё свои отношения с Максом, который в итоге свалил к другой...
Но мама... Мама бы поняла папу? Нет. Или... да? Не знаю.
Телефон завибрировал посреди ночи. Незнакомый номер.
— Алло?
— Екатерина Юрьевна? — женский голос. Деловой. — Вас беспокоят из городской больницы номер девять. Ваш отец...
Сердце ухнуло вниз.
— Что с ним?!
— Инфаркт. Вам нужно приехать. Срочно.
Я летела в больницу на такси, зажав в кулаке телефон. Ноги ватные. Мысли — рваные, обрывками.
Только не умри. Только не сейчас. Не так. Не после...
В реанимации пахло хлоркой и чем-то ещё — тяжёлым, больничным. У палаты стояла Светлана. Лицо опухшее, без макияжа. Впервые я увидела её... обычной. Испуганной.
— Катя... — она шагнула ко мне.
Я молча прошла мимо.
Папа лежал бледный, с кучей проводов и капельниц. Глаза закрыты. Дышит. Слава богу, дышит.
Я опустилась на стул рядом, взяла его руку. Тёплая. Живая.
— Пап... — прошептала. — Прости. Я дура. Полная дура.
Дверь тихо скрипнула. Светлана зашла, села у окна. Молчала.
Так мы сидели долго. Молча. Слушая писк мониторов.
Потом я не выдержала:
— Ты его любишь?
Она вздрогнула, посмотрела на меня:
— Да. Знаю, ты не веришь. Но да.
— Почему так быстро? После маминой смерти...
Светлана сжала руки в замок:
— Мы познакомились за год до... до этого. Я работала в той же компании. Просто коллеги. А потом... после кончины твоей мамы… Твой отец был разбит. Совсем. И я не планировала... Просто не смогла пройти мимо. Ему нужна была поддержка...
Я смотрела на неё. Искала ложь. Корысть. Притворство.
Не нашла.
— Он… — тихо сказала я. — Сам не смог выбрать...
— Знаешь, почему? — Светлана посмотрела на папу. — Потому что это неправильный вопрос. Любовь не работает по принципу "или-или". Она не торт, который надо делить. Юра любит тебя. И я ему нужна. И это нормально.
Я молчала. Комок в горле снова.
— Я не пытаюсь заменить твою маму — продолжила она. — И не хочу отнимать у тебя отца. Просто... можем же мы все не разрушать друг друга? Пожалуйста?
Папа открыл глаза. Медленно, с трудом. Посмотрел на меня.
— Катюш... — выдохнул.
— Тихо, папа — я наклонилась, поцеловала его в лоб. — Отдыхай. Я никуда не ухожу.
Его пальцы сжали мои.
— Прости...
— Нет — я покачала головой. — Это мне прощения надо просить. Я была...
— Человеком — закончил он. — Который боится потерять то, что осталось от прошлого.
Слёзы покатились сами. Я не сдерживала.
Светлана встала, направилась к двери.
— Останься — сказала я.
Она обернулась.
— Он прав. Любовь — не выбор из двух вариантов. Я... я попробую. Понять. Принять.
Прошло три месяца
Папа медленно шёл на поправку. Врачи говорили, что ему повезло — помощь оказали быстро. Но я-то знала, что дело не только в везении. Светлана оказалась той, кто не растерялся, кто сразу вызвал «скорую» и до последнего был рядом.
Я стала приходить чаще. Сначала только в больницу, потом, когда его выписали, — домой. Сначала мы говорили только с папой. Обо всём и ни о чём: о работе, о книгах, о старых фильмах.
Светлана в эти моменты либо тихо сидела на кухне, либо находила дела в другой комнате. Она не лезла, не пыталась навязать своё мнение.
Как-то я осталась на обед, который она приготовила. Это был простой суп, пахнущий точно так же, как мамин. У меня внутри всё сжалось, но я промолчала. Папа с надеждой посмотрел на меня, когда я взяла первую ложку.
— Вкусно — сказала я. И это была правда.
Светлана лишь кивнула.
Шаг за шагом. День за днём. Мы учились быть рядом. Я видела, как она заботится о папе — просто по-человечески. Готовит ему нужную диетическую еду, следит, чтобы он принимал таблетки, читает ему вслух, когда он устаёт.
Как-то раз я застала их в гостиной. Папа спал в кресле, а Светлана сидела на полу рядом, положив голову ему на колени, и тихо гладила его руку. На её лице была такая усталая, такая беззащитная нежность, что у меня снова встал ком в горле. Но на этот раз — от стыда. Каким же неверным было моё впечатление о ней в самом начале знакомства…
В тот день, перед уходом, я задержалась в прихожей.
— Света — сказала я, впервые назвав её по имени без ненависти в голосе.
Она обернулась, удивлённо подняв брови.
— Спасибо тебе — выдохнула я. — За него.
В её глазах что-то дрогнуло. Она кивнула, ничего не сказав в ответ. Но в этом молчании было больше понимания, чем в тысяче слов.
Сегодня я пришла к ним с пирогом. Своим, не магазинным. Мы пили чай за большим столом — втроём. Разговор был лёгким, временами даже раздавался смех. Папин смех. Я смотрела на него и думала, что цвет лица у него уже не серый, а нормальный, живой. И в глазах снова появился свет.
Я понимала, что шрам на сердце останется навсегда. Что фотография мамы на тумбочке — это не предательство, а память. И что наша новая, странная и колючая, но всё же семья — это не замена прошлой, а продолжение. Жизнь, которая, как оказалось, не закончилась, а просто изменила своё течение.
Я уходила вечером. Папа обнял меня крепко, так же крепко, как в детстве.
— Приходи завтра, дочка — сказал он. И в этих словах было столько теплоты.
— Обязательно, пап.
На улице шёл дождь. Я шла и думала, что, наверное, папа и Светлана были правы.
Любовь — это не торт, который нужно делить. Это скорее сад. В нём могут цвести разные цветы. И появление нового цветка не означает, что старый должен завянуть. Пространства в сердце хватит на всех. Нужно только научиться не выдёргивать с корнем то, что уже растёт, чтобы посадить что-то новое. А позволить всему расти вместе.
И в этом саду, пусть с опозданием, но наконец-то начиналась весна.
Рекомендую:
Подписывайтесь, чтобы не пропустить следующие публикации.
Пишите комментарии 👇, ставьте лайки 👍