(Продолжение. Все опубликованные главы здесь)
Возможно, остановись он на миг и обдумай слова птички, полета бы не было. Ведь можно догадаться, что летать — это не масло пахтать, тут сноровка нужна. Целая наука! А может, и вообще испугался бы, хотя не в обычае у него это было. И не нажил бы седой пряди в волосах в свои юные годы…
Дождь по-прежнему лил, и котел мигом стал наполняться водой, его потянуло к земле. Упрям, занятый тем, чтобы устроиться поудобнее, заметил это, только когда снес вертушку чьего-то забора. От неожиданности каркнув по-вороньему, он поднял котел повыше и свернул вправо, избегая встречи с коньком крыши. Ветер хлестнул по лицу, глаза залепило мокрыми волосами. Вслепую поднявшись еще локтей на тридцать для верности, Упрям загладил волосы назад и осмотрелся.
Ветер играл котлом, как игрушкой, мотая его над городом. Со всех дворов несся взбудораженный перелай, волнами накатывавший из непроглядного мрака. Ученик чародея напрочь потерял направление. Только сторожевые огни кремля проблескивали сквозь дождевую завесу, но с какой стороны от них находился Упрям?
Так можно проплутать до бесконечности. То есть до утра, но тут разница несущественна. До Дона еще худо-бедно доковыляешь, до другого берега дотянешь, а дальше? Оставалось одно — лететь по звездам.
Недолго (как всегда, в общем) думая, Упрям повел котел вверх. Вроде бы еще успел помыслить: не боись, облака не твердые, они вроде тумана… должны быть.
Потом его с ног до головы облепила мокрая взвесь, а потом…
Все его чувства были атакованы одновременно. Ошеломительная красота открывшегося зрелища выбила из головы мысли, от ледяного воздуха перехватило дыхание. В лицо ударил ветер — ядреный, морозный и… восхитительно вкусный. А уши забила ватная тишина.
Холмистое поле облаков, расстилавшееся перед Упрямом, было залито иззелена-голубоватым светом луны, будто одетой в прозрачные покровы сияния. Звезды смиренно блекли рядом с ним, но в стороне горели уверенно, сильно и так часто, как никогда он не видел снизу. Их ровный льдистый блеск завораживал. Дождь искрящегося света изливали величественные ночные небеса на тучные равнины облаков. А равнины эти — казалось, до окоема пышные, серебристые, медово-сладкие — медленно, неторопливо ворочались под котлом, то вздымаясь пуховыми горами, то разверзаясь туманными провалами.
И тишина. Нет, стоило шевельнуть скулами, в ушах щелкнуло и отлегло, но звуков было всего ничего — только ветер свистит да сердце в груди колотится. Пока еще колотится, но уже неуверенно как-то.
Красота заоблачного мира обездвижила Упряма, но очень скоро он понял, что не может шевельнуться совсем по другой причине. Он попросту закоченел. Здесь, за облаками, среди сказочных садов света царил настоящий мороз! А Упрям, мало что одетый по-летнему, был к тому же мокрым до нитки.
Усилием уже угасающей воли Упрям заставил котел резко пойти вниз. Голова закружилась, желудок подскочил к горлу. Чтобы удержаться, ученик чародея судорожно вцепился пальцами в края котла. Снова облепляющая мокрая взвесь — и он нырнул в дождь. Как здесь было тепло!
Некоторое время Упрям провел, сильными взмахами восстанавливая кровообращение, отчего котел опасно кренился. И только почувствовав, что оживает, сообразил: на звезды-то смотрел, а направление не высмотрел! Зря мерз… хотя нет, не зря. Как ни нелепа казалась мысль, Упрям подумал, что ради зрелища заоблачного мира стоило испытать опасности невероятного подъема.
Вот только возвращаться туда еще раз совсем не хотелось!
Внизу раздавался плеск волн. Под Упрямом расстилалась водная гладь Великого Дона. Он повертел головой — вроде бы мелькнули огни на пристани, но прицелиться надо с совершенной точностью, это Упрям понимал. Ошибись он сейчас на два пальца — потом за двадцать верст от Перемыка промчаться может. Ладно, решил ученик чародея, хлопая себя по плечам и заранее невольно съеживаясь. Быстро поднимусь, разгляжy звезды — и мигом вниз.
От стремительного взлета вновь заложило уши…
Образы созвездий казались непривычными, но узнавались. Найдя Полярную, Упрям задал котлу направление полета и канул вниз. Этот второй подъем дался куда труднее, и, окунувшись в дождь, Упрям почувствовал сонливость.
Не спать, не спать! Но глаза закрывались сами собой. Он знал, что вышел на высоту вполне приемлемую, столкновение с деревьями ему не грозит. Направление котел держал твердо, а мрак стоял — что открой глаза, что закрой — разницы не заметишь. Скрюченное тело уже не желало шевелиться и ничего не ощущало.
«Права была птичка. Ведь погибаю же…»
Сложно сказать, чем это могло закончиться, но Упряма спас насморк. Череда жесточайшего чиха вывела из оцепенения и даже слегка прояснила голову, когда он исхитрился стукнуться о край котла сперва затылком, а после лбом. Он даже не успел проговорить «чур меня» (от этой привычки он не избавился даже после того, как Наум объяснил, что душа ни с чихом, ни с зевком, ни с чем еще из тела никуда не вылетает). Нос издавал звуки совершенно громоподобные, из глаз сыпались искры, и Упрям с нервным смешком, переходящим в затяжной кашель, подумал, что сослепу его можно и за Перуна принять.
В счастливый миг просветления он осознал, что видит не только пресловутые искры, но и огни внизу. Кажется, костры под навесами. Даже не пытаясь сообразить, кому они могут принадлежать, Упрям послал котел к ним.
Появление отчаянно чихающего и надсадно кашляющего духа с темных небес повергло стоянку людей в безмолвный ужас. Кто в карауле стоял, кто проснулся — все замерли. Оцепенели.
Здоровенный котел с гулом врезался в землю, а из него выкатилось нечто до последней степени простуженное, мокрое, всклокоченное, скособоченное, с мечом на поясе и сияющим пером в руке. Первым делом оно ринулось к костру, раздуло пламя особенно мощным чихом и только что не рухнуло в огонь. Постепенно те, кто был пуглив поменьше прочих, разглядели, что загадочное нечто напоминает человека — молодого такого паренька, но белого как мел и определенно с бешеными глазами. Люди боялись шевельнуться. Но прянули назад, когда существо зашипело на них, закаркало, заперхало, да еще руками замахало.
А Упрям еле понял, почему никто не выполнит его просьбу принести одеяло.
Рядом с собой он увидел небольшой, оплетенный дранкой кувшинчик, принадлежавший, как видно, караульному. Запахов он не чувствовал, но догадался, что сторож на исходе ночи для бодрости отнюдь не молоко станет прихлебывать. Он схватил кувшинчик и запрокинул голову, вливая в глотку терпкую струю.
Вода, что ли? Да нет, у той и вкус, и запах есть свои, а это — что пьешь, что не пьешь… То есть так ему сначала показалось. А потом горло отошло. И в полной мере ощутило качество крепчайшей перцовой настойки.
Что тут с Упрямом началось, словами не описать. Проще сказать, что те из окружающих, кому еще служили ноги, обратились в паническое бегство.
Рядом с кувшинчиком случился и кусок лепешки, нашарив его, Упрям закусил, снова чихнул… и понял, что выживет. Приятное тепло быстро разливалось по телу, нос неожиданно прочистился, а приток крови сделал голову просто удивительно ясной. По мышцам растекалась богатырская мощь.
Наконец-то осмотревшись, Упрям оценил положение. Исчезающие во мраке спины беглецов сперва оскорбили его, но он тут же подумал, что что-то не так с этой стоянкой. Откуда люди, куда и зачем идут, кто такие?
Поражала пестрота одеяний, от откровенных лохмотьев до церейских шелков с золотым шитьем. Что роднило всех, так это обилие оружия, но опять-таки самого разнообразного. У кого меч (дивнинской, кстати, ковки), у кого лук, у кого кистень. Прислоненные к деревьям сулицы соседствовали с охотничьими копьями. У многих на поясах болтались топоры в берестяных чехлах, даже не боевые, плотницкие, а у вожака имелась настоящая строевая секира, какой удобно и в одиночку биться, и бок о бок с товарищами, круша врага из-за стены щитов.
Лица людей не внушали доверия — испитые, потасканные, несущие печати всех пороков. Были здесь и женщины более чем сомнительного вида, но — ни стариков, ни детей. Так что причислить походников к переселенцам, от какой-то беды на новое место уходящим, было трудно.
Сосредоточив взгляд на обладателе секиры, в котором угадал вожака, Упрям поманил его пальцем. Тот подошел на негнущихся ногах.
— Так… вы кто такие?
Собственно, ученик чародея и сам уже понял, что угодил на стоянку намылившихся куда-то разбойников. Но совсем не испугался. Не успел, пока радовался спасению. Да и повезло подспудно сообразить, что он находится в выигрышном положении.
Ответ вожака подтвердил догадку:
— Мы больше не будем!
— Я спрашиваю, кто такие!
Вожак рухнул на колени:
— Мы… шли тут… но нас заставили! Мы бы сами — ни-ни.
— Если сейчас же не ответишь…
— Соловейские мы. Там… промышляли. А сюда — заставили нас!
Неподдельный ужас вожака отчего-то вдруг показался смешным, и он засмеялся. Звук получился такой — в иное время сам бы вздрогнул. Упрям снова приложился к кувшинчику, но там уже остались последние капли.
— Еще, — велел Упрям, хотя собирался сказать совсем другое.
Вожак сделал движение рукой, не оглядываясь. Потрепанная девица с распущенными волосами тут же поднесла второй кувшинчик. Упрям прикинул:
— Соловейские? Далековато вас от Соловейска занесло. В какую сторону путь держите?
— До Тухлого Городища, — помявшись, сознался вожак. — Тамошние людишки, бают, совсем от упырей загибаются, за избавление от кровососов деньги сулят. Да нам-то что, мы бы и так помогли! Благое же дело — людям-то помогать!
Нестройный хор голосов тех, у кого в ногах недостало силы удрать, подтвердил, что людям помогать они обожают и даже приплачивать за это готовы.
Упрям сбил пробку и отхлебнул, пытаясь понять, сколько времени он провел в полете. Что любопытно, и до глотка и после вывод получался один: сто — сто пятьдесят ударов сердца, не больше. Потому что за больший срок он бы в ледышку превратился. И, возможно, до скончания веков парил бы над землей в неуправляемом котле. Хотя нет, куда там — если по прямой лететь, рано или поздно в небесный свод врежешься, там, где он в океан спускается…
С ума сойти! Так мало времени — и так много впечатлений. Но самое главное — есть еще надежда, что он успеет. Только бы Нещур продержался, а уж там с разорви-клинком…
— А промышляли чем? — строго спросил Упрям у вожака.
Тот уже был белый дальше некуда, поэтому теперь посерел.
— Лихим делом, — сознался. — Разбойным… но решили искупить! А что деревеньку потормошили — так это с голодухи. Нам теперь стыдно. Мы, чего взяли, вернем, прямо с утра. И за снедь заплатим, честное слово…
— Правильно мыслишь! — Упрям поднялся на ноги (показалось, что спружинил и чуть без котла не взлетел). — Но смотри, если узнаю, что обманул — ух!
— Ни-за-что! — клятвенно заверил вожак.
— Угу. А деревенька как называется?
— З-заимка.
— Заимка? Ну-ну… так, а дорога на Перемык тут есть?
— А вот она, за кусточком. Чуть позади еще столб верстовой.
Упрям обрадовался.
— Эт' здорово, эт' вы молодцы, — похвалил он непонятно за что — не их же заслуга в том, что столб стоит. — Так, а зимняя одежда есть? Только побыстрее, я спешу.
— Есть, есть!
Теперь уже обрадовался вожак со товарищи. Сразу несколько человек бросили под ноги Упряму три-четыре мешка с меховой рухлядью. В первом же обнаружился прекрасный меховой зимний плащ, несколько потертый, но добротный, в такой завернись — и в сугробе спи, как на печи. Упрям накинул его на плечи, и тут же под руку подвернулся малахай, весьма похожий на любимый Василисой-Невдогадом.
— Котел изнутри вытрите! — велел Упрям и обратился к вожаку: — Рухлядь тоже из деревни?
— Нет, это… чуть раньше.
— Ясно. Где, говоришь, столб верстовой?
— Вон там, недалече…
Упрям встал на дно услужливо протертого котла с кувшинчиком живительной влаги в руке и уже собрался коснуться края волшебным пером, но, оглядевшись, понял, что озаренные надеждой лица вокруг ему решительно не нравятся.
— Поди сюда, — вновь поманил он вожака; отпил еще, пока тот приближался, и так прямо и заявил: — Мне не нравится твое лицо.
Вожак неопределенно двинул бровями и жестом, выдававшим застарелую привычку, прикоснулся к шраму, пересекавшему лоб.
— Нет, — пояснил Упрям. — Что урод — это одно, а я о другом. У тебя лицо жл… лжль… лживое!
Странно, до чего трудным оказалось такое обыкновенное слово. Вожак опустил глаза, но искренности в нем уже не чувствовалось ни на грош.
— Ах, так!.. — Упрям перебросил ногу через край котла, пошатнулся и был поддержан вожаком. Это ему уже совсем не понравилось. Бросив кувшинчик в котел, он свободной рукой ухватил вожака за грудки: — Ты что, думаешь меня обмануть? И не хватай, я не пьяный, нечего меня держать. Ты знаешь, кто я? Не, ты, кто я, знаешь?
Вожак ласково улыбался ему. Упрям этого знать не мог (по крайней мере, в тот миг), но, налегая на перцовку, он изрядно успокоил вожака. Тому уже было все равно, кем окажется ночной гость: посланцем богов, колдуном или мстительным духом, натравленным на ватагу жителями обездоленной деревеньки, как он сначала и подумал. На угощения падок — значит, не тронет. А напьется покрепче, глядишь, вообще забудет, с кем судьба свела на придорожной поляне.
— Не, ты не знаишь, кито я, — все более заплетающимся языком заверил Упрям, тыча пальцем в грудь вожака, который, поддерживая его под локоть, пытался ненавязчиво утолочь обратно в котел.
— Да, да, но я преисполнен, — приговаривал он.
— А я — знаю! — гордо договорил ученик чародея.
— Вот и славно, вот и хорошо, — лил елей вожак, медленно, но верно добиваясь успеха. — И правильно, тем паче, впереди дорога дальняя, трудная…
— Я все знаю, — мямлил Упрям.
И вдруг до него дошло, что он несет чушь. С чего бы? Наверное, переволновался. Ну да, впереди бой, а он тут рассусоливает с этими разбойниками… которые еще и обмануть его хотят!
— Я — Упрям! — провозгласил он неожиданно громко и оттолкнул вожака. — Я лечу по делам! А вы тута… да я же вас щас…
— Конечно, конечно, — проворковал вожак и обернулся к своим: — Ребята, помогите гостя усадить, дайте чего-нибудь в дорогу. Ему по делам лететь надо, поняли? Вот и пускай себе летит…
Похоже, страх отпустил разбойников. Нет, они еще побаивались загадочного незнакомца, и до грубой силы не дошло, но на место Упряма усадили, лепешку в руки сунули и даже взяли котел и понесли к дороге. Краем глаза ученик чародея заметил, как хитролицый паренек прячет за пазуху оброненное чудо-перо, потом все заслонили донельзя довольные слащавые рожи… И ученик чародея понял, что звереет.
— Ах вот вы как?!
Что было дальше, он помнил плохо. Вроде бы заехал кому-то в глаз, ему дали пару тумаков, а потом сверкнула сталь…
И понеслось!
Весело было, вот что ему запомнилось. Ноги потом гудели — значит, бегал и прыгал. Но когда развеялся перед взором туман ярости, Упрям обнаружил, что стоит посреди стоянки, под накрапывающим дождиком, в тяжелом от влаги меховом плаще — совершенно один! Ни души вокруг, если не считать перепуганных коней.
По стоянке словно ураган прошел. Расколотые щиты, разрубленные копья, половинки мечей, рассеченные лезвия топоров ковром устилали землю. Жерди навесов подрублены, и пологи медленно прогорают в кострах. Какие-то меховые обрезки повсюду… Это почему-то вспомнилось: кто-то, улепетывая, кинул в Упряма мешок с рухлядью, а он… ну да, разорви-клинком отмахнулся. Княжеский меч по всей стоянке прошел.
Но, кажется, не только он. Преодолевая головную боль, Упрям сумел припомнить, что вроде выкрикивал какие-то заклинания, но вот какие? Здесь память отказывала. И никак не удавалось сообразить, что за сила могла поставить на попа две телеги на краю стоянки, с остальных посрывать колеса и разбросать их по кустам, да еще многочисленные мешки по веткам развесить. Что-то мешало думать…
— …мы больше не будем, смилуйся, стану честным богам требы класть, все верну, отработаю, да ни в жизнь…
А, вот что с мысли сбивает — невнятное бормотание со всех сторон. Упрям тряхнул головой, еще раз огляделся и понял, что поспешил признать поляну пустой. Разбойники были все тут. Только сидели на деревьях, кто повыше, кто пониже. И вразнобой клялись, обещали, уверяли, заверяли, слово давали, что больше никогда, даже в мыслях, даже под угрозой, даже для спасения жизни…
— Цыц вы все! — рявкнул Упрям и воцарилась тишина. Вложив будущий подарок князю в ножны, он помял вспотевшие виски под малахаем. Слово «похмелье» ему в голову не пришло, но это было именно оно, несмотря на необыкновенную скоротечность. — А, вот: где паскудник, который мое перо украл?
«Паскудник» испуганно взвизгнул откуда-то из глубины вяза:
— Я только посмотреть хотел! Мне не надо… больше.
Золотистая искорка выпорхнула из сплетения ветвей, Упрям поспешил подбежать и подставить ладони. Все, ну их, разбойников этих, одна головная боль от них. Упрям сел в котел и коснулся его стенки пером.
— А-а-а! — сопроводили взлет разбойники, вообразив, что теперь их и деревья не спасут.
Пролетая над полотняно-белым вожаком, видимым в ночи только потому, что спрятался он на самой верхушке ели, ученик чародея соизволил-таки обратиться к нему:
— Я потом проверю, если обманете…
— Ни за-ой что на-ой свете-ой! — скатываясь вниз, пообещал вожак.
Может, и не соврет. А я вот соврал, удрученно подумал Упрям. Никуда я не вернусь, ничего я не проверю. И разбойники убедятся, что можно нарушить слово, и ничего за это не будет. Не такое это простое дело — подвиги совершать. И ради чего геройство? Столько времени убил, теперь уж точно не успеть. Горько Упряму стало.
Верстовой столб отыскался быстро. Дождь кончился, и луна уже проглядывала в разрывах туч. Теперь можно лететь просто над дорогой. Она, конечно, петляет, и скорость над землей опасно набирать, но ведь спешить уже некуда, Нещур и гонец мертвы, письмо похищено, врагов так и так по следам искать придется…
Стоп! Все всколыхнулось в груди Упряма. Пусть нет надежды, но никто не скажет, что Наум научил его сдаваться. Поплотнее запахнув плащ, он решительно повел котел за облака. Верстовой столб стоит на перекрестке точно посреди дороги от Дивного до Перемыка, значит, нужно взять строго на северо-восток.
На сей раз, он позволил себе чуть-чуть полюбоваться на рваное одеяло облаков. Ледяной ветер пробирался и под плащ, но это была мелочь по сравнению с тем, что ему пришлось пережить в прежние подъемы. К тому же теперь у него было чем согреться. Отмеряя пальцами направление на северо-восток, Упрям одной рукой пошарил под собой, достал кувшинчик и выдернул пробку зубами. Вообще-то он был почти непьющий — в Дивном пьянство не поощрялось, и пойманным за хмельное буйство на людях светила, независимо от положения, неделя на засыпанных шелухой от семечек улицах с метлой в руках. Да и Наум всегда был строг на этот счет. «Но сейчас-то, в полете, для сугреву и прояснения головы ради», — успокаивал себя Упрям. И грелся. А уж голову прояснил…
* * *
Твердь неоднородна, как и все крупнейшие славянские княжества. Ближе к Волге в ней обитает множество племен вполне дремучих, от мира закрытых и дивнинского князя едва признающих. Да и зачем он им, князь-то? Кочевники сюда не доходят, разбойников нет — ибо нет торговли и богатств, а что нави шалят, так ведь лешие есть — с ними всегда договориться можно. Народ здесь мирный, работящий, места глухие — нет, князь тут не нужен.
Дивнинским владыкам это, конечно, радости не доставляло, но они не возражали. Торговые пути на Итиль и Булгар были, вдоль них росли селения и города, высились крепости, бдели заставы. Что еще нужно? Дань, собираемая с близлежащих племен, могла бы покрыть расходы на дружину, но с торговым налогом ни в какое сравнение не шла, и было ясно: обложи податями хоть весь мир, такой выгоды, как от купцов, не получишь. Да и сама по себе глушь была довольно надежным щитом от иноземных войск, вздумай они покуситься на Твердь. Так что князья не беспокоились.
Кроме славян, селились в глуши половцы и булгары, почему-либо ушедшие с исконных земель дреговичи и радимичи. Случались даже чудины. Места всем хватало. Время от времени, обеспокоившись развитием торговых путей, кто-нибудь в глуши начинал сколачивать дружины и объявлял себя князем, но даже самые сильные из них не оставляли после смерти государства. Глушь пожирала все неуместные движения.
Только Перемык держался. Когда-то этот город лежал на оживленном перекрестке. Однако после очередных волнений в Булгарии (шесть султанов, собравшихся на могиле безвременно и весьма подозрительно почившего хана, поспорили из-за власти и учинили трехлетнюю войну, после которой ханская ставка была перенесена в нынешний Булгар) торговые пути изменились и край зачах. Второй крупный город в нем, Почаев, захватили упыри, и стал он Тухлым Городищем.
А в Перемыке власть взяли местные племена. С властью они обращаться не умели, быстро скатились в нищету и, забыв первоначальные заверения, обратились за помощью в Дивный.
Тогдашний князь рассудил, что укрепление его власти в опустевшем крае пользы не принесет, но и оставить на произвол судьбы каких-никаких, а братьев, к тому же возможных посредников с неясно чего желающими упырями, негоже. Некий вовремя проявивший себя неуемно деловитым боярин был сослан в Перемык наместником, прижился там и возвращаться уже не захотел.
А Совет Старцев Разумных даже своего чародея посылать не стал, просто договорился с местными волхвами. И установилась в крае тишь да гладь.
Потом упыри стали расползаться, а молодой чародей Наум рука об руку с молодым волхвом Нещуром усмирил их, связав Договором, и тишь стала еще тише, а гладь — еще глаже.
Перемык с годами съежился, но окреп, отбросив ненужное. Наместники правили совместно с городской думой, дружили с лешими и водяными, со столицей приторговывали, с упырями вроде бы тоже. Нещур числился членом думы и обрядником при капище Велеса, но в город выбирался редко, только в исключительных случаях. В основном его звали при наплыве народа в капище, под праздники. И совсем уж изредка — в думу, когда требовалось обсудить отношения с лешими и чащобниками, либо потолковать насчет упырей. В этомделе он был признан первым знатоком.
В остальное время Нещур занимался своими птицами, что-то изучал, волхвовал по-тихому. Жил в добротной избе на лесистом холме, вдали от дороги. Приподнятая на курьих ногах-сваях, она давала, впрочем, хороший обзор, и незаметно мимо волхва пройти в город было невозможно. Хотя для чего он там сидит и что высматривает — в Перемыке успели уже забыть.
Высокий забор и широкая засека ограждали избу от ближайших деревьев. Лунный свет, пробившись из-за туч, залил открытое пространство, заблестел на клинках и клыках, отчетливо вычертив дерущихся. Хриплые крики неслись над полем боя.
Изба держалась. Нави давно бы уже взяли ее, сломав сопротивление охранной магии, но подоспела неожиданная помощь: из леса в спину им ударили упыри. Их было полтора десятка, втрое меньше, чем навей, но они были сильнее, ловчее, а раны как будто не смущали их совершенно.
Впереди всех рубился не кто иной, как Скорит.
Повелитель Тухлого Городища, до мозга костей оскорбленный неблагодарностью «наглого отрока», собирался-таки поговорить с ним этой ночью. Однако днем произошло нечто, окончательно лишившее его надежды как-то повлиять на события в Дивном. Попавший по злой шутке судьбы в услужение к мерзкому человеческому колдунишке Марух — умница Марух, один из виднейших упырей Города Ночи — был убит.
Пропал он еще зимой, как раз в то время, когда распоясались нави. Обычно квелые в это время года, они вдруг повзламывали лед на болотах, покинули убежища и стали совершать дерзкие налеты на поселения людей, подвластные Городу Ночи, то есть лишая упырей законной пищи. Ошеломленные кровососы не сумели дать достойного отпора, война с навями затянулась до весны, и след Маруха потерялся. Лишь недавно Скорит услышал, что порабощенный упырь обретается в Дивном. Вскоре подоспел и слух о колдуне, который созывает Обитателей Ночи, сиречь нежить и нелюдь всех мастей, в столицу Тверди, вроде бы для «ограничения бессовестной тирании ладожского Совета». Скорит, Наума помнивший очень хорошо, запретил своим подчиненным даже думать о согласии, а сам решил тряхнуть стариной, за сутки добрался до Дивного и вскоре отыскал там Маруха.
К сожалению, толком поговорить они не успели, владыка Тухлого Городища только уловил, что имеется против Дивного, а то и всей Тверди, какой-то заговор. Тогда и подумал он, что можно этот заговор раскрыть, Науму помочь, а взамен попросить помощи против навей и заодно расширить права упыриного царства, в котором давно уже дела шли наперекосяк из-за памятного Договора. Бой в башне убедил Скорита, что поработивший Маруха колдун и есть причина, по которой нави почувствовали вдруг себя так вольготно. Но на следующий день, придя на встречу с Марухом, он не нашел упыря. Упросил каких-то бесприютных духов подсобить — и обнаружил товарища за городом, на берегу ручья, с осиновым колом в сердце.
Это был полный провал. Без Маруха нечего и думать разобраться в положении, а значит, делать в столице больше нечего. Недолго думая Скорит повернулся и зашагал домой. Ему, с его жизненным опытом, солнце было не страшно, расстояния — не существенны. Переждав полдень в тенистой роще, он, шагая дальше без остановки (люди бы сказали — мчась как оглашенный), к ночи добрался до окрестностей Перемыка. И повстречал упыриный дозор, который преследовал покинувшую родное болото навью ватагу.
Скорит возглавил отряд. Теперь все его надежды были на перемыченских. С лешаками упыри не слишком ладили, но больше быстрой помощи против болотников искать не у кого. И уж конечно, следовало оказать услугу Нещуру — после Наума волхв был единственным, кто действительно мог повлиять на пересмотр Договора.
И надо же, какая удача: именно на волхва выслеживаемые нави и напали! Скорит без размышлений бросил отряд в бой. Однако скоро понял, что не рассчитал силы. Нави были прекрасно вооружены и драться умели на славу. Да как назло, ночь сырая — это болотникам подходит лучше всего.
Мощь внезапного натиска исчерпалась. Потеряв около дюжины бойцов, нави сомкнули ряды и стали теснить упырей. Трое пали под мечами болотников, остальные, дрогнув, поневоле сбились в кучу. Скорит видел это, но ничего не мог сделать. Сам он дольше всех держался в одиночку, орудуя голыми руками, но наступил миг, когда подобравшийся сзади болотник рассек ему спину, задев позвоночник. Рана для вождя упырей далеко не смертельная, но лишающая легкости движений и невероятно болезненная.
Четверо навей неспешно окружили Скорита, намереваясь изрубить на куски. Он вертелся на месте, готовый своими сильными пальцами разорвать горло первому же, кто начнет атаку, но нави не спешили. Отвлекали обманными движениями, выжидали, когда он ослабит внимание. Первый удар, конечно же, придется в спину…
Неожиданно два упыря пробились к предводителю. Один, прыгнув через головы, обрушился на ближайшего болотника и свернул ему шею. Другой с двумя мечами — своим и отнятым в бою — скользнул по самой земле, выпрямился около Скорита и бешено заработал клинками, отгоняя навей.
Три упыря, прикрываемые стальной завесой пляшущих клинков, отступили к своим. Скорит с болью отметил, что здесь уже были новые потери. Он сам и еще один жестоко израненный упырь едва шевелились. Оставалось семеро — против трех десятков навей! Скверное соотношение, еще хуже, чем вначале.
За свою долгую жизнь Скорит много раз бывал близок к смерти, но никогда — из-за глупейшего просчета, непродуманной атаки. Все наглый мальчишка виноват! Расстроил владыку Тух… тьфу, Города Ночи! — до нервного срыва.
Трое навей — вожак и два шамана — по-прежнему толклись возле избушки. Скорит почувствовал запах человечески крови — внутри раненый человек, но не волхв. Впрочем, Нещуру все равно забот хватает, помощи ждать от него не приходится. Хоть бы городская стража подошла! Нет, до Перемыка три версты, и после дождя стражники едва ли будут утруждать себя прогулкой по темной осклизлой дороге.
Нави сомкнули кольцо окружения вокруг упырей.
Чтобы поддержать блог, можете слать донаты через PayPal на svedok@yandex.ru. Донаты очень помогают наполнению блога новыми интересными материалами :)
#фэнтези #юмор #читать #ироническое_фэнтези #славянское_фэнтези