— Ира, родная, — голос Валентины Петровны разрезал вечернюю тишину так, будто кто-то распахнул окно в холодный сквозняк, — ты ж понимаешь, продукты не должны пропадать. Упакуй всё, что осталось со свадьбы. Я домой заберу.
Ирина, ещё в свадебном платье, только что кружившаяся в танце под восторженные взгляды гостей, замерла. В голове у неё мелькнуло: "А завтра мы с Лёшей будем завтракать салатами. Торт останется к чаю… Хочу ещё немножко праздника для себя."
— Мы с Алексеем думали… — начала она осторожно.
— О чём тут думать? — перебила свекровь. — У меня холодильник большой. Всё поместится.
Ирина почувствовала, как ткань платья вдруг стала тесной, будто душила. Хотелось возразить, но рядом уже возник Алексей — заговорщицкая улыбка, запах шампанского от дыхания.
— Мам права, Ир. Зачем добру пропадать? — сказал он и чмокнул её в щёку, будто ставил печать на приговор.
В этот момент Ирина впервые уловила странное чувство. Что её праздник, её «лучший день в жизни» потихоньку уплывает в чужие руки.
Первые недели семейной жизни были похожи на пролог к уютной сказке: квартира просторная, новая, стены пахнут свежей краской, занавески ещё хранят следы упаковочного полиэтилена. Ирина обставляла каждую комнату с нежностью, будто наряжала ребёнка к первому утреннику.
Она бегала по магазинам, выбирала постельное бельё, долго гладила рукой по полотну скатерти, представляя, как будут ужинать вдвоём с Алексеем. Хотелось сделать дом местом, где легко дышать и где всегда пахнет свежим хлебом и кофе.
И именно в тот момент, когда запах тушёных овощей разносился по кухне, Алексей зашёл, стряхивая с плеча рабочую усталость.
— Слушай, Ир, — начал он, уже копаясь в холодильнике, — завтра к нам придут мамина родня. Человек десять. Надо накрыть стол. Ну, ты у меня хозяйка чудесная.
— Завтра? — Ирина чуть не выронила поварёшку. — Лёш, но… десять человек! Это не «пришли попить чаю».
— Ну и что? Семья. Мама уже всем сказала. Тебе же приятно будет? — он поцеловал её в висок и тут же ушёл в спальню переодеваться, как будто разговор был закончен.
Ирина всю ночь провела на кухне. Духовка раскалилась до предела, плита шипела и бурлила, кастрюли сменяли друг друга, как пассажиры в переполненной электричке. Глаза слезились от лука и усталости, а внутри копилось что-то тяжёлое и вязкое.
Она ловила себя на том, что считает минуты до рассвета. "Почему я? Почему никто не спросил, могу ли я? Хочу ли я? Почему он спит, а я колдую тут, как наёмная кухарка?"
К полудню стол действительно выглядел так, будто готовился к приёму у губернатора. Тётя Люда восхищённо ахала, дядя Коля поднимал тосты, дети пачкали скатерть кремом. Ирина сидела сбоку, голова клевала, руки дрожали.
Когда Алексей, улыбаясь, сказал: «Ирочка, спасибо, ты всех спасла», она вдруг почувствовала, что её «спасение» никому не нужно. Её работа — просто фон, незаметный, как воздух.
Это было только начало.
Через три недели Валентина Петровна позвонила снова. Голос её был властный, как всегда:
— Ирочка, дорогая, через неделю мой день рождения. Будем отмечать у вас. Человек двадцать. Накрой стол получше, чем в прошлый раз.
Ирина попыталась вставить слово:
— Может, в ресторане…
Гудки. Разговор был окончен.
Вот тогда у Ирины впервые мелькнула мысль: «А если просто не делать? Не готовить. Не убирать. Пусть они придут — и увидят пустой стол». Но тут же сама же и испугалась этой дерзости. Алексей ведь не поймёт. Он привык, что мама решает, а она — выполняет.
С той ночи, когда Ирина снова месила салаты и запекала мясо, её жизнь стала похожа на кулинарный конвейер. Родня Лёши будто почувствовала запах бесплатного ресторана. Они шли, как на праздник: громкими толпами, с претензиями, с шутками.
А Ирина — всё резала, тушила, мыла, гладила улыбку на лице, пока внутри что-то незаметно копилось.
И вот однажды, когда Валентина Петровна снова привела пол-города в их квартиру, Ирина впервые сказала:
— Если ещё раз без предупреждения — я уйду.
Алексей рассмеялся. Точно так же, как на свадьбе, когда она пыталась удержать хоть кусочек своего счастья.
— Ир, ну чего ты. Всем нравится, как ты готовишь. Это же комплимент.
Комплимент. Она почувствовала, что внутри у неё что-то треснуло. Не громко, не заметно — но треснуло.
— Ты специально опоздала, да? — Алексей встретил Ирину в прихожей, когда она вернулась с работы. На часах было без десяти восемь. В гостиной гомонили голоса, звучал смех, пахло дешёвым вином.
Ирина бросила сумку у двери и сняла пальто. Улыбка не получилась.
— Я задержалась в офисе, Лёш. У нас дедлайн. Я не могу же сказать начальнику: «Извините, у нас очередной банкет от вашей родни».
Алексей приподнял бровь.
— Ты могла хотя бы предупредить. Мама переживала.
Из кухни выскочила Валентина Петровна в новом пестром платье.
— Ирочка, ну наконец-то! Мы тут голодные сидим, ждём хозяйку. Живо на кухню!
Ирина обняла себя руками, словно защищаясь. Хотелось сказать: «Почему вы не приготовили сами?» — но она лишь кивнула и пошла в кухню.
Кухня превратилась в арсенал для бесконечных боёв. Чугунная сковорода была её мечом, ножи — острым оружием. А противники — не свекровь и даже не Алексей, а вот эта вязкая, липкая обязанность «служить».
Ирина резала овощи, слыша из гостиной громкий смех и очередные тосты. Злилась. Злилась до того, что руки дрожали, и нож едва не соскользнул.
— Ир, добавь ещё закуски, — Алексей заглянул, чмокнул её в висок, как будто всё в порядке. — Они голодные.
Она посмотрела ему прямо в глаза.
— А я? Я тоже голодная. И усталая. И я тоже человек, а не кухонный комбайн.
Алексей усмехнулся:
— Ну не начинай. Ты всегда всё усложняешь.
Через неделю Валентина Петровна позвонила снова.
— Ирочка, дорогая, к нам из Питера сестра приезжает. Мы, конечно, у вас соберёмся. У тебя же просторная квартира, удобно.
Ирина молчала. Телефон жгёл ухо. Казалось, её дыхание вот-вот заглушит чужие слова.
— Мам, — тихо сказала она наконец, — давайте хотя бы в кафе.
— Ты что, совсем? — голос свекрови стал ледяным. — В кафе деньги тратить, когда у вас кухня — мечта любой хозяйки? Ты думаешь только о себе.
Ирина отключила телефон. Пошла на балкон, села на стул и разрыдалась. Плакала тихо, сдержанно, чтобы соседи не услышали.
Тогда впервые в её жизнь вошёл человек извне — сосед по лестничной клетке, Артём.
Артём был переводчиком, работал из дома. Высокий, сутулый, с вечно уставшими глазами и книжкой под мышкой. Он встретил Ирину в лифте. Она тащила пакет с продуктами, лицо её было серым от усталости.
— Вам помощь не помешает, — сказал он спокойно. — Вы же не муравей, чтобы таскать такие тяжести.
Ирина впервые за долгое время рассмеялась.
— А я себя как раз муравьём и чувствую. Только вот муравейник чужой.
Они разговорились. Артём оказался человеком внимательным, умеющим слушать. Он спросил про её работу, про книги, которые она любит. Ирина вдруг поняла: её давно никто не спрашивал про это.
Вечером, готовя очередной «банкет» для нежданных гостей, она поймала себя на мысли: «А что если я просто не сделаю? Если выйду и сяду у Артёма на кухне, попью чай?»
Мысль казалась почти преступной. Но сладкой.
Тем временем Алексей начал меняться. Его улыбки становились всё холоднее, слова — короче. Он чаще задерживался на работе, хотя Ирина подозревала: дело вовсе не в работе. Он привык, что она — тыл. А тыл не имеет права на усталость или протест.
— Ир, — сказал он однажды за ужином, — ты могла бы быть попроще. Не драматизируй. Мама же добрая, она всех к себе тянет.
— Она тянет их ко мне, — Ирина отодвинула тарелку. — К нам домой. Без спроса. Без звонка.
— Ир, ну хватит. Это же не конец света.
Она посмотрела на него. На человека, с которым ещё недавно мечтала завтракать остатками свадебного торта. И поняла: он не слышит её. Он слышит только мать.
Ситуация ухудшалась. Родственники приходили всё чаще. Иногда даже среди недели. Десять человек, пятнадцать, двадцать. Ирина перестала считать.
Однажды она увидела, как Валентина Петровна спокойно открыла шкаф, вытащила скатерть, которую Ирина берегла для особого случая. Разложила её на стол, не спросив.
— Мам, это моё, — тихо сказала Ирина.
— Ирочка, у тебя ничего «своего» нет. Теперь всё общее, семейное, — ответила свекровь, даже не оборачиваясь.
Ирина будто получила пощёчину.
В тот вечер, когда гости опять завалились в квартиру, Ирина надела пальто, сунула в карман кошелёк и вышла. Просто вышла.
Она шла по улице, не зная куда. Вышла на площадь, где горели витрины, где люди смеялись и спешили. Села в маленькое кафе, заказала кофе и десерт.
И когда принесла официантка — молоденькая девчонка с серёжкой в носу, — Ирина почувствовала: это первый раз за долгие месяцы, когда её никто ни к чему не принуждает.
Алексей звонил ей десятки раз. Она не брала трубку. В тот вечер Ирина впервые позволила себе роскошь — быть никем, кроме самой себя.
Но это было только начало её настоящего бунта.
Телефон молчал. Вернее, он вибрировал, как загнанный зверёк, но Ирина не реагировала. Она сидела в маленькой однушке у подруги Марины и впервые за много месяцев слышала тишину. Не звон бокалов, не материнский командный голос, не Алексеевы уговоры — а именно тишину. Она слушала её, как музыку.
Марина наливала чай и смотрела на неё без вопросов.
— Ир, ты понимаешь, что это будет война?
Ирина подняла глаза.
— Пусть. Я больше не буду служанкой. Я — не их кухарка.
Через пару дней она встретила Артёма снова. Он нёс пакеты из магазина, а она только выходила из подъезда Марины. Они разговорились, и он неожиданно предложил:
— Пойдём в библиотеку. У меня пропуск, там тихо.
Они сидели между полками, пахло старыми книгами, и Ирина вдруг вспомнила себя студенткой. Ту, которая могла часами читать, спорить, мечтать. Ту, которая умела смеяться не из вежливости, а от души.
Артём смотрел на неё внимательно и сказал:
— Знаешь, вы всё время такая, будто ждёте удара. Как будто держите руки перед лицом, чтобы прикрыться.
Ирина замерла. Потому что именно так и было.
Тем временем Алексей перешёл в наступление. Он приходил к Марине, стучал в дверь, кричал:
— Ир! Ты что, с ума сошла? Это же мелочи! Ты разрушишь семью из-за готовки!
Ирина не открывала. Марина тихо шептала:
— Не смей. Он тебя сломает, если поддашься.
Но Алексей не сдавался. Однажды он явился с Валентиной Петровной. Мать стояла у подъезда и громко рассуждала:
— Женщине положено терпеть. Она должна. А если она уходит — значит, она эгоистка.
Ирина смотрела на них из окна. Сердце колотилось. И вдруг ей стало ясно: "Я никому ничего не должна."
Развод прошёл быстро, но болезненно. Алексей пытался убедить её вернуться, то кричал, то умолял. Валентина Петровна устроила настоящий театр: слёзы, проклятия, рассказы родственникам о «неблагодарной девке».
Но Ирина молчала. Подписала бумаги и ушла, не обернувшись.
Новая квартира была маленькая, с облупленными обоями, но своя. Она купила на барахолке старый стол, который сама отшлифовала и покрасила. Купила чашки — только для себя. Кухня пахла кофе, а не жареным мясом для гостей.
Впервые за долгое время Ирина почувствовала лёгкость.
Но покой оказался хрупким. Алексей не отставал. Он звонил, приходил к подъезду, писал длинные сообщения. «Ты же знаешь, что я тебя люблю», «Ну давай попробуем снова», «Мама всё осознала».
А потом начались угрозы: «Если ты не вернёшься, пожалеешь».
Ирина испугалась. Но в ней уже горел огонь — тот, который зажгли месяцы унижения.
Она пошла в полицию, написала заявление. Её трясло, но она написала.
Алексей исчез на время. Зато однажды Ирина встретила Валентину Петровну в магазине. Та стояла у кассы и громко говорила:
— Вот она, предательница! Бросила мужа, сына моего. Ради чего? Ради пустяков!
Ирина посмотрела на неё спокойно.
— Ради себя, — сказала она тихо, но так, что услышали все.
Валентина побагровела, но Ирина уже шла к выходу.
С Артёмом их отношения складывались неспешно. Он никогда не давил, не требовал. Просто был рядом. Иногда они гуляли в парке, иногда спорили о книгах, иногда сидели у него на кухне и молчали.
Ирина однажды сказала:
— Знаешь, я всё ещё чувствую себя как на кухне, где горят все конфорки, и я бегаю между ними, боясь, что что-то пригорит.
Артём ответил:
— Тогда давай начнём с выключателя.
Ирина впервые по-настоящему рассмеялась.
Но прошлое не отпускало.
Однажды вечером в её дверь позвонили. На пороге стоял Алексей. Он выглядел осунувшимся, глаза блестели странным блеском.
— Ир… я без тебя никто. Я всё понял. Мамы больше не будет в нашей жизни. Только дай мне шанс.
Ирина почувствовала, как внутри поднялась старая боль. Но рядом на столе стояла чашка — её чашка. На стене висели её шторы. Здесь был её дом, её воздух, её жизнь.
— Алексей, — сказала она спокойно. — Ты прав. Без меня ты — никто. Потому что я слишком долго была всем для тебя. Но это закончилось.
Она закрыла дверь.
В ту ночь Ирина долго сидела у окна. За стеклом шёл дождь, редкие машины проезжали по мокрому асфальту. Она думала о том, что прожила маленькую войну. И что самое страшное оружие в ней было не крики и угрозы, а равнодушие.
Она пережила.
И теперь знала: её свобода не в том, чтобы убежать от чужой власти, а в том, чтобы больше никогда не позволить себе стать «обязательной хозяйкой».
Утром она купила свежий хлеб, сыр и яблоки. Зажгла свечку на кухне. И, откусив кусок, подумала: «Никто не имеет права забрать у меня мой завтрак. Никто.»
Ирина улыбнулась.
И впервые за долгое время вкус был именно её.
Конец.