Гауптман Вольф был крайне недоволен. Мало того, что им приходится торчать в этой Богом забытой русской деревне, в вонючей, пропахшей скотиной избе, так еще и партизаны лезут, как тараканы. Выползают из леса каждый день. И до чего же обнаглели, расхаживают по селу в форме солдат Вермахта!
Гауптман Вольф в Ермолино давно, его подразделение пришло сюда первым, и он лично отбирал среди местных людей, готовых служить немецкой власти. Лично распорядился устроить показательную казнь. Были повешены партийные и жены красноармейцев. Висели в назидание деревенским.
В последнее время слишком сильно стал беспокоить запах. Кто-то из офицеров распорядился все-таки убрать тела. Их вывезли за деревню и скинули в поле. Местные сразу подсуетились. Тихонько, как мыши, пошли с лопатами, закопали казненных.
А потом объявились партизаны. Нагло пробрались в деревню, наткнулись на патруль. Непонятно, с какой целью. Возможно, с целью устроить диверсию. Партизан еще не успели допросить, как появилась вторая группа, состоящая из двух человек. И вот эти диверсанты сильно вывели из себя гауптмана Вольфа. Сначала совсем молодой, можно сказать, юноша, пафосно кричал, что они русские партизаны, и от них ничего не добиться. Вольф во время истерии русского только ехидно ухмылялся, уже представляя, как запоёт молодой партизан когда на его спину ляжет раскаленная кочерга. Все они поначалу смелые, и надо признаться, многие русские Вольфа удивляли. Оказывались неимоверно стойкими и претерпевали нечеловеческие пытки. Но вот этот молодой не из таких. Те, которые терпят и своих не сдают, изначально ведут себя по-другому, скорее, как второй, молчаливый. Поэтому во время криков молодого Вольф только ухмылялся. В ярость его привело, когда открыл рот второй. Этот русский посмел отчитывать офицеров Вермахта! Говорил на немецком, сравнивал их с животными. Вот это задело! Так задело, что гауптман вскочил с места, бросил смятый листок в лицо пленному и пообещал лично его расстрелять.
Утром у Вольфа болела голова, слишком много шнапса выпито за здравие фюрера. Голова болела, но, как ни странно, ночное происшествие Вольф помнил отчетливо, до мелочей. И желание расстрелять строптивого русского говорящего на немецком языке не прошло. Оно только усилилось.
А еще Вольфу захотелось лично понаблюдать за тем, как будут выбиваться из пленных сведения о партизанском отряде.
Допрашивать партизан решили прямо в доме, чтобы не вести через всю деревню. Этим занялся фельдфебель Кох, сам вызвался. Вольф давно подозревал у фельдфебеля садистские наклонности, но сейчас это только на руку.
Фельдфебель приказал солдатам затопить печь, ему нужен был огонь, чтобы раскалить кочергу найденную в избе. Гауптман Вольф сел на лавку возле стены, закинул ногу на ногу и пощёлкивал коротеньким стеком о высокий начищенный сапог. Стек он взял с собой специально, решив поучаствовать в пытке, когда будет нужно. Он выбьет из заносчивого русского сведения о партизанском отряде. Выбьет любой ценой! Можно сказать, что для Вольфа это стало делом принципа.
В избу мрачной тенью скользнул переводчик. Молодой и неприметный, он очень не нравился Вольфу. И другие офицеры переводчика не привечали, и даже не потому, что он им по званию не ровня, а потому, что странный. Отмалчивается всё время, за фюрера пить отказывается, якобы, не пьющий. И письмо русской бабы читал очень неохотно. Кажется, даже покраснел. Тряпка, а не солдат! Впрочем, он и так не солдат, а всего лишь переводчик. Его дело маленькое — переводить.
Гауптман Вольф с нетерпением ожидал, пока в избу заведут первого партизана. Разочарованно выдохнул, когда привели не того. Этот из первой партии диверсантов. Одет в тряпье, грязный, небритый, видно, что из леса. Партизана посадили на деревянный табурет и Кох начал допрос. Мужик молчал, уронив подбородок с жёсткой щетиной на грудь. Он будто подобрался, готовясь к боли, и вскоре эта боль последовала. Комната наполнилась едким запахом жжёной плоти.
Переводчик побледнел, прикрыл ладонью нос.
«Нежный какой, впечатлительный!» — раздражённо подумал Вольф. Он видел, как поглядывает на него и на его стек Кох. Фельдфебель ждал участия в допросе, но Вольф не торопился. Его стек не для этого русского. Этот не расколется, слишком угрюм и дик. Ступивший на русскую землю в самом начале войны, Вольф считал себя знатоком русских. Он даже порадовался, когда небритый партизан потерял сознание, не сказав ни слова. Порадовался своей интуиции.
Мужик упал, его схватили за руки, выволокли из избы. Наступила очередь следующего. Вольф оживился, увидев, как в сенях забелело тело раздетого человека. Но вновь это оказался не тот, кого ждал гауптман, кого ждал его стек. Ввели молодого, такого смелого и бойкого вчера, а сегодня трясущегося, как загнанный в угол мышонок. Его бледное худое тело било крупной дрожью, рёбра часто вздымались.
Молодого партизана втолкнули в комнату, он втянул ноздрями запах горелого мяса. Испуганно вытаращился на упавший табурет и бурые пятна крови вокруг него.
Кох кивнул переводчику, и тот приказал пленному поднять табурет и сесть на него. Партизан выполнил. Сел, вцепился в край табурета белыми костяшками пальцев, стиснул зубы. Он тоже готовился стерпеть, но не прошло и минуты, как заорал таким жутким голосом, что вздрогнуло всё Ермолино. Сначала просто орал, упав на пол, пытаясь скрыться от раскалённой кочерги. Потом начал умолять, чтоб перестали. И тогда переводчик задал главный вопрос:
— Где укрывается отряд партизан?
— Я скажу, я все скажу! Вы не найдете, я сам отведу, — не своим голосом завопил молодой, вчера еще такой смелый.
Андрей понимал, что кричит настолько громко, что скорее всего его слышат в амбаре товарищи по отряду. Слышит Коля, которого так хотел освободить Андрей, слышит Василий. Все это понимал молодой партизан, но настолько невыносимой была боль, что не мог он с собой справиться, не мог терпеть. Это просто невозможно!
Гауптман Вольф скривился. И снова он не ошибся, когда предполагал, что молодой не выдержит. Вчерашняя бравада была напускной, а по сути парень слаб. И так жаль, что привели сначала его, а не того, второго. Тот был «темной лошадкой», но Вольф бы постарался расколоть его, он бы очень старался!
— Я покажу, я доведу вас до лагеря, — кричал молодой партизан.
Кох отбросил кочергу, вопрошающе посмотрел на гауптмана. Вольф в последний раз разочарованно щелкнул стеком по сапогу и поднялся. У него был приказ, как только кто-то из пленных расколется, сразу вести группу в лес, чтобы в деревне не узнали, не успели предупредить партизан. Как ни странно, у русских это происходит очень быстро.
Гауптман достал из кобуры люгер, приставил его к голове скулящего уже молодого партизана.
— Поведёшь нас в лес, — говорил он, а переводчик переводил, — и не вздумай обмануть. Я вырву тебе все ногти, ты слышал?
Валявшийся на полу Андрей часто-часто кивал головой и трясся так, что худые локти стучали об деревянный пол.
— Не обману, поведу. Только не трогайте, не трогайте больше.
— Остальных расстрелять, — скомандовала Вольф солдатам. — В первую очередь того, который раздет. Жаль, что не смогу сделать это лично.
— А я смогу, — шагнул вдруг вперед переводчик. — Гауптман Вольф, разрешите мне. Я ведь не нужен вам в лесу?
— Переводить предсмертные крики партизан не обязательно, я пойму их и без переводчика, — ухмылялся Вольф, — но с чего это вдруг ты хочешь поучаствовать в расстреле? Мне казалось, ты боишься запачкать свои белые ручки. Ты ведь ещё не убил ни одного русского.
— Так точно, не убил! Поэтому и собираюсь! Этот русский пёс разозлил меня ночью, хочу сам его пристрелить!
— Похвально, похвально! — снизошёл Вольф.
Приблизился к переводчику, хлопнул по плечу.
— Я распоряжусь, чтобы тебя включили в расстрельную команду! Расскажешь мне потом, как обмочился этот русский.
Вольф порывисто вышел, а переводчику очень захотелось смахнуть со своего плеча невидимую грязь, что оставил там гауптман. Как так получилось, что русский партизан, враг, был сейчас Виктору ближе, чем гауптман Вольф, чем многие из его соотечественников, что расположились в чужой деревне, в чужом краю?
Впрочем, этот край не чужой, это родина мамы Виктора, Нины. После того, как переводчик ночью передал пленному письмо, уснуть он так и не смог. Ворочался и думал о странном совпадении. Русского партизана ждет Нина, и его, немецкого переводчика, тоже Нина. И пусть эта Нина его мама, но ждет она не меньше жены русского.
«Письмо трогательное, очень трогательное. Жаль, что жена мужа не дождется. Тогда и мама меня не дождется» — эта ужасная мысль стрельнула в голове неожиданно, и как не пытался переключиться Виктор, не смог от неё избавиться. Она засела в голове и постоянно всплывала, долбя черепную коробку.
«Если жена не дождётся мужа, то другая Нина не дождётся сына».
Вот бывает так, загадаешь что-то невольно и сам не рад. У Виктора такое часто случалось. А пленный-то погибнет!
Смелый партизан понравился Виктору, до глубины души тронуло письмо его жены. И он бы сохранил русскому учителю жизнь, если бы хоть что-то зависело от переводчика. Да вот только ничего от него не зависит, партизан расстреляет в любом случае.
И что теперь с этим делать, Виктор не знал. Он вызвался принять участие в расстреле неожиданно для самого себя. Словно ухватился за соломинку, пытаясь спасти русского. А что это за соломинка? Похоже, не соломинка, а бревно, которое больно ударит самого Виктора. Стрелять в русского придется, в противном случае пострадает он сам. Заподозрят в предательстве.
А как потом с этим жить, если погибнет русский и его Нина мужа не дождется? Виктор все время будет ждать пули. Да и вообще, тяжело будет жить с таким грузом, зная, что убил хорошего человека. Виктор верил, что русский хороший. Ночью во время гневной отповеди партизана, он почувствовал с ним некое родство, родство душ. Пусть это звучит глупо и смешно.