Имена по просьбе изменены.
Катя появилась на свет в одной из станиц солнечной Кубани в 1921 году.
Отец её, Иван Семенович, был человеком молчаливым, но справедливым и работящим. Никто никогда не мог сказать за него слова плохого, и к семье его относились уважительно. Работал Иван Семенович конюхом в колхозе, почитаем был, так как никто лучше него не мог с лошадьми управляться. Говорил мужчина мало, но когда говорил, то все слушали. Мать Кати, Марфа Андреевна, была из тех женщин, которые "в доме - царица, а на улице святая".
Она была матерью семейства, заботливой хозяйкой и хранительницей очага. А еще она часто любила петь, как сама говорила - чтобы душа не усохла.
Катя была средним ребенком, рожденной между старшим братом Стёпой и младшей сестрёнкой Лизой. Стёпа ушёл в армию в 1939-м и не вернулся, погибнув в финской войне.
Катя знала, что теперь, когда брата нет, она должна помогать родителям и младшей сестре.
Училась она хорошо и прилежно, что заметили не только педагоги, но и станичное начальство, поэтому после семилетки Екатерина пошла работать районное земельное отделение. Там, среди папок с цифрами, картами и отчётами, она чувствовала себя нужной, значимой, будто являлась важным винтиком в большом механизме . Не просто девчонка, а человек, от чьих записей зависит, сколько хлеба получит колхоз, сколько коров получат сена, и скольким семьям будет выделена помощь.
Там она работала до июня 1941 года...
22 июня Катя узнала о Великой Отечественной войне из радиоточки на площади. Она молчала, пытаясь переваривать услышанное, а кто-то плакал или крестился. Катя лишь сжала кулаки так, что ногти впились в ладонь.
Через неделю собрали комсомольцев в райкоме, где зал был набит до отказа перепуганными людьми, которые не знали, чем им ожидать.
Председатель райкома Петр Михайлович Лобанов стоял у трибуны. Его голос дрожал, но не от слабости, а от гнева.
- Немцы уже в Белоруссии, наши части отодвинуты, но мы не сдадимся! Мы не пустим их на нашу землю, не дадим их черным душам проникнуть в наш край. Станичники, казаки, кто на сбор, кто пойдет бить нечисть?
Катя молчала. Внутри всё переворачивалось от гнева и злости, она вспомнила о своем погибшем старшем брате, которого любила больше всех. Девушка подумала о матери, о Лизе, о своих подругах и встала вслед за мужиками, что с суровой решимостью вызвались на защиту Родины, не дожидаясь повесток.
- Я тоже пойду, - уверенно произнесла она.
- Ты? - удивился Лобанов. - Ты же статист, ты в тылу нужна, к тому же война - не женское занятие.
- Статиста найти можно, а вот лишние руки в борьбе с нечистью, что на страну нашу напала, не помешают. Я умею ездить верхом, - сказала она твёрдо. - Умею перевязывать раны. А если не запишете сейчас, то поеду сама в военный комиссариат.
Лобанов посмотрел на нее долго, но потом махнул рукой произнес:
- Запишите.
Дома Марфа, когда узнала, что её дочь учудила, кинулась в рыдания, которые перемешивались с руганью.
- Ты хоть бы мамку с батькой спросила, али чужие мы тебе люди?
- Не чужие, мама, потому и вызвалась я сама.
- Вы смерти моей хотите. Чтобы я вот тут, посреди хаты, легла да померла, - Марфа утирала глаза платком и шумно сморкалась.
- А кто "вы"?
- Ты, да батька твой. Ты ж пока на собрании райкома была, он уже смотался в военный комиссариат. Через два денечка отбывает, да еще и коня забирает.
Катя вышла во двор и нашла отца в саду под яблоней. Он курил трубку, глядя хмуро перед собой.
- Решил уйти, значит?
- Решил, - Иван посмотрел на дочь и приобнял её. - Кто знает, когда та повестка придет, так неужель я за бабской юбкой буду сидеть и дожидаться её? Казак я или хлыщ какой-то?
- Казак, отец, казак. А я казачка... Потому тоже вызвалась в добровольцы.
Отец замер, убрал руку и, взяв дочь за подбородок, сердито посмотрел ей в глаза:
- Повтори, что ты сказала.
- Я вызвалась добровольцем. - повторила она, не отводя взгляд. - Меня сегодня записали, через неделю на курсы. Вот провожу тебя и сама начну сборы.
Отец молча посмотрел перед собой, потом тихо произнес:
- Чего проку на тебя сердиться, коли дело сделано? Только вот как ты, которая боится пауков и мышей, под пули полезешь, да по окопам и болотам бегать будешь?
- Справлюсь, батя. Я же твоя дочь, - она улыбнулась и прильнула к нему.
****
Обучение шло в ускоренном темпе. Утром строевая, днём тактика, вечером медицина. Катя училась всему: как стрелять из винтовки, как рыть окопы, как оказывать помощь. Сперва дрожали руки, но вскоре она привыкла и не хуже молодых парней справлялась со стрельбой и лопатой. В медицинском деле тоже не оставала от других.
Её и других девчат, что тоже вызвались добровольцами, зачислили в казачью сотню. Выдали форму, сапоги и лошадей. Кате досталась Рябка - пегая кобыла с умными глазами. Та сразу поняла, что хозяйка её опытная всадница и храбрая девчонка.
Но уже в ноябре Катюшу перевели в медсанэскадрон, что стоял под Ростовом, потом был перекинут под Воронеж, затем под Сталинград. Катя быстро осваивалась, её руки научились ловко действовать, даже когда внутри всё дрожало. Но она не имела права давать слабину, ведь уже под Сталинградом сама стала санинструктором в звании старшего сержанта, и имела в подчинении совсем молоденьких девчонок.
Однажды ночью Катя вышла из палатки, чтобы перевести дух. Села на бочку, обхватила свои коленки и заплакала тихо и беззвучно.
Увидев это, к ней подошёл санитар, старик Митрофан, который управлял подводой. Он не столько раненым помогал, сколько водовозом служил.
- Тяжко тебе, дочка?
- Я боюсь, дед Митрофан. Боюсь, что однажды не выдержу.
- Врешь ты, сестричка. Выдержишь. Столько пережила, и еще переживешь. А коли вот придет тебе мысль в головку твою, что сломалась, ты о мамке подумай, о сестренке своей младшенькой. О том, что сейчас немцы на Кубани твоей родной.
- Вы правы, дед Митрофан. Не время сейчас раскисать, покуда нечисть эта на нашей земле. Но как же мучительно больно даже думать сейчас о том, что происходит в моей станице...
- Они переживут, вот увидишь, самое главное ты не раскисай, как вот та жижа грязевая, - вздохнул дед Митрофан.
***
Это случилось в марте 1943 года.
Часть стояла в лесу, там же расположился и полевой госпиталь. Весна была ранняя, но земля ещё не просохла, повсюду стояла грязь по щиколотку.
Катя варила кашу на костре, когда вдруг раздался грохот и все как по команде подняли голову.
- Наш самолет! - кто-то закричал.
Советский штурмовик снизился, но за ним летели два "Мессера", как соколы за голубем.
- Бьют! - закричал командир. - Укрыться!
Но казаки не укрылись. Стояли, сжав зубы, глядя на небо и молясь, чтобы в этой неравной схватке победило добро, но вдруг советский самолёт вспыхнул, а уже через мгновение все заметили, что летчик успел катапультироваться. Парашют его раскрылся и ветром его уносило в болото. "Мессеры" покружили и улетели, будто посчитав свое задание выполненным.
- За ним! - рявкнул командир и отряд конницы последовал вслед за ним. Катя же, которой стало не до приготовления каши на костре, схватила медсумку и прыгнула на подводу, велев деду Митрофану мчать во весь опор.
Они нашли летчика лежащим в грязи ничком. Когда перевернули его, то Катя собрала всё свое самообладание - его тело оказалось покрыто паутиной черных точек. Термитное ранение. Аккуратно сняв с него шлем, она увидела испуганные глаза летчика.
- Не бойся, родной, свои, - успокоила она его. - Как тебя зовут?
- Саша.
- Держись, Саша, всё будет хорошо. Всё позади...
По дороге в госпиталь он то приходил в себя, то терял сознание, но каждый раз, открывая глаза, искал ее взгляд.
- Сестричка… ты здесь?
- Здесь.
Она пыталась не давать ему впасть в забытие, потому задавала вопросы и с удивлением узнала, что он её земляк, что из соседней станицы.
Его, как и многих других бойцов, Катя передала в руки военврачам и продолжила дальше свое дело, ради которого покинула родной дом.
ПРОДОЛЖЕНИЕ