— Вася, быстрее! Давай быстрее!
Нина уже не просто дожидалась за дверью в школьном коридоре, она вошла в классную комнату, и лицо у нее стало не смешливое, а серьезное, если не сказать испуганное.
— Подожди, Нина, — смутился Вася, — урок ведь еще не закончился, звонка не было.
Старшеклассники вдруг загалдели. Начали кричать, безобразно себя вести. Один из них кинул чем-то тяжелым в преподавателя, и у Васи зажгло под ребрами. Лица учеников исказились, они злые, серые. У некоторых щетина, они нависли над учителем. Почему он лежит на земле?
Василий приходил к себе медленно. Приоткрывал глаза и видел разъярённых партизан, но ещё не понимал, ничего не понимал. Раздался громкий крик:
— А вон он, глядит. Очухался. Мужики, поднимай его, тащим к верёвке. Что, немчура ряженая, думал, не узнаем?
Несколько пар рук подхватили Васю, подтащили к дереву. Потащили зло, больно, начали накидывать на шею веревку.
— Подождите! Стоять! Отставить! — закричал мужчина с густой чёрной бородой. — Что за самоуправство? Ежели он немец, сначала положено допросить. Я должен сигнализировать и наши его заберут. Может быть, он ценный источник информации. Его буду допрашивать.
— Ценный, говоришь? — сощурился на Митрофана Николай. — А брат мой, значит, не ценный был? Я сам хочу этого гада вздернуть, я его не отдам, фашиста проклятого!
— Какого фашиста? Мужики, мужики, вы чего? — растерянно бормотал Василий, пришедший в себя.
Когда вмешался командир партизан, Васю перестали держать и веревку накинуть не успели. Он бы упал, если бы не нащупал спиной ствол дерева. Облокотился на него и стоял, бледный, как снег.
— Кто тут фашист? Вы чего, мужики, это про меня? Я красноармеец, рядовой Алексеев. Вот тут, тут у меня документ.
Вася пощупал расстегнутый нагрудный карман, оказавшийся пустым.
— Знаем мы уже про документ, — крякнул Митрофан. — У меня он. Только как же ты, паршивец, объяснишь, что в беспамятстве по-немецки балакал?
— Я учитель, учитель немецкого в школе. В бреду мне казалось, что вёл урок.
— Брешет, как пить дать, брешет, — завопил Николай. — Только что придумал, жизнь хочет немчура.
— Подожди, Коля, не кипятись. Дай человека допросить. А вот, допустим, ежели ты красноармеец, какая дата рождения в документах твоих, отчество какое? Назови полностью.
Вася сказал, но все равно партизаны не верили. Пыл их немного поутих, но поверить до конца не могли. А Митрофан вдруг вспомнил, что еще он нашел в карманах солдата.
— Цыц! Тихо, — цыкнул он на своих товарищей. — Есть у меня ещё о чём поспрошать. Ежели ты красноармеец и форма твоя, что ещё в карманах было?
Вася схватился за карман штанов, блеснул белками глаз.
— Письмо от жены моей. Где оно, отдайте!
— Ага, про письмецо, значит, знаешь. А в каком оно виде было? И что в нём написано, сказать сможешь?
— Всё смогу. Всё! Отдайте только. Смял я сильно письмо, оно ведь мне жизнь спасло. Я должен был остаться там... в окопе... со своими. Письмо ветром в сторону унесло и пополз я за ним, когда артиллерия накрыла. Помял, сунул в карман. А что написано, помню, от слова до слова. Много раз перечитывал.
— Лидка, а ну-ка сгоняй землянку. Там на чурбаке листок помятый, принеси его сюда. Проверим мы, как он знает.
Лида сбегала, принесла письмо, передала Митрофану. Василий заговорил, а командир партизан водил суровым взглядом по строчкам. Он уже верил, что солдат не врет. Не смог бы немец выучить до единого слова, передать всю интонацию, надежду, что жила на сером клочке бумаги.
Василий договорил и провел рукой по лицу. Руки его черны, с черными ободками уцелевших ногтей. Не все ногти на месте, один сдернут полностью, и на его месте образовался гнойник. Еще два обломаны по самое мясо. И вдруг Митрофана осенило.
— Что с руками, где ногти сорвал? — напряженным голосом спросил партизан.
Василий посмотрел на руки, будто впервые увидев. Скривился от боли, не физической, другой, душевной.
— Там, когда наших засыпало, — прерывисто заговорил он, — я Володю вытащил. Остальных не смог. А мы ведь с Володей с первого дня вместе воевали. Это он меня «учителем» стал кликать и привязалось...
Вася стиснул зубы, глаза блеснули. Он отвернулся. И притихли партизаны. Тишина над лагерем такая, что слышно, как мышь шуршит по прошлогодним листьям, птица по веткам скачет.
Последние сомнения у людей улетучились. Ведь невозможно такое сыграть, такую боль.
— Так ты, значит, копал, — кивнул Митрофан. — Были мы возле окопа, видели все. Поняли, что кто-то откопать пытался. Схоронили мы всех твоих товарищей. И Володю, что рядом лежал, тоже, как могли, схоронили. Лидка, ну ты чего стоишь? Глянь, плохо бойцу.
Партизаны увидели, как потратившей последние силы Василий сползает по стволу дерева. Лида метнулась, обхватила. А с другой стороны подставил свое плечо партизан по имени Николай. Тот самый, кто совсем недавно громче всех кричал, что Васю надо вздернуть.
Василия отвели в шалаш, и Лида принялась ухаживать за ним с удвоенной силой, чувствуя вину за несправедливые обвинения.
Партизанский отряд Митрофана был довольно крупной единицей сопротивления. У них имелась радиостанция, с помощью которой осуществляли связь с командованием. Это они доложили в штаб, что рота, к которой причислялся Василий Алексеев, была полностью разгромлена, что выживших там нет.
Как только Вася набрался сил и начал выходить из шалаша, он попросил доложить, что рядовой Василий Алексеев был ранен, но выжил. Микрофону эта мысль пришлась не по душе.
— Чудак ты человек, — говорил он бойцу, — у нас каждый выход в эфир связан с риском обнаружения. Вот полностью оклемаешься, выведем мы тебя из леса, сам доложишь.
— Вы не понимаете, моей жене придет похоронка. Я не хочу так. Нельзя! Что будет с ней?
— Это ты не понимаешь, что из-за своей жены можешь нас всех под монастырь подвести. Сейчас война, время сложное. Ошибки случаются. Появится возможность, доложим. Только ради этой вести я радисту не буду приказывать в эфир выходить. Хотя, ты можешь жене своё письмо написать. Лида на днях в городок идёт, ещё не захваченный фашистами. Если там почтамт работает, она отправит.
— Письмо, как письмо? — разволновался Василий. — Значит, можно выйти на незахваченную территорию? Я сам пойду.
— Куда ты пойдёшь? Еле ноги волочишь. Идти далеко. Леса тут обширные, два дня туда, два дня назад. Ты нашей Лиде помехой будешь. А близко только к фрицам. Вон до Ермолина рукой подать.
— Хорошо. Ладно, я напишу письмо.
Вася поспешил к Лиде. Он и сам понимал, что выбираться из леса ему пока рановато. Не дойдет. Но уж больно велика была тревога за Нину. Как она расстроится, получив похоронку, Вася даже представлять не хотел. Нет, похоронки точно быть не должно.
Лида ушла и вернулась через пять дней. Сказала, что почтамт работает и письмо отправить удалось. Только немцы подступают все ближе и скоро круг вокруг леса сомкнется. Так что Василию, чтобы успеть выбраться на незахваченную территорию, нужно побыстрее набираться сил.
— Я готов, — вскрикнул Вася. — Я хоть сейчас, я дойду, правда. Лида, вы отведёте меня?
— Больно ты резвый, как я погляжу. А я ж только вернулась. Дай мне хоть пару дней передохнуть. Тебе же Митрофан говорил, далеко идти.
В партизанском лагере, тем временем, было очень неспокойно. В деревне Ермолино все еще висели тела повешенных людей. Николай от этого бесился. Он ходил на окраину леса, наблюдал за деревней в бинокль и постоянно видел неупокоенные тела, в том числе, своего брата.
Втайне от командира отряда он решил организовать вылазку, решив, что знает все подходы к Ермолину и сможет ночью пробраться туда незаметно. Забрать тело брата и захоронить. Коля смог подбить на эту авантюру еще трех партизан. Они ушли ночью и пропали.
К вечеру следующего дня вернулся только один, самый молодой, оборванный и виноватый. Стоял перед Митрофаном, склонив голову, и рассказывал:
— Мне Коля велел остаться в поле. Сказал наблюдать и помочь, когда потребуется. Я всё слышал, как немцы их поймали, слышал! Коля крикнул тогда, «Андрей, убегай!» А я не побежал, дополз до края леса и наблюдал. Их в амбаре закрыли, что во дворе большого дома на краю деревни. А тела повешенных сняли. Надо быстрее, Митрофан, быстрее.
— Что быстрее, я не понял? — хмурился бородатый командир.
— Освобождать их быстрее. Тела же не просто так сняли, фрицы к новой казни готовятся. Утром Колю с мужиками повесят, я уверен.
— И что ты предлагаешь? Как освобождать, — злился Митрофан. — По закону военного времени вас нужно под трибунал отдать. Я ваш командир, и вы обязаны подчиняться приказам. Я же запретил, а вы потащились. Сколько там в Ермолино немцев?
— Много, — еще ниже склонил голову молодой партизан.
— То-то и оно, что много! Там, на глазок, целая рота расквартировалась. Я не имею права рисковать своими людьми.
— А Коля и другие?... Они что, не наши, что ли? Мы что, так их бросим? — начинал истерить Андрей.
— Мы ничего не можем сделать. Нас для этого слишком мало, — отчеканил Митрофан.
— Так я ж не предлагаю с ними воевать. Говорю же, мужиков в амбаре заперли. Его охраняют два фрица. Я все подсмотрел. У нас есть немецкая форма, целых два комплекта. Помнишь, ты сам, когда с убитых фашистов снимал, говорил, что пригодится. Вот и пригодилась. Давай я и еще кто-нибудь переоденемся в эту форму, доберемся до амбара. Нас никто не остановит. Их там слишком много, в лицо все знать друг друга не могут.
— Да и это самоубивство! — вскрикнул Митрофан. — Если ты так хочешь умереть, никого другого из отряда я заставить не смогу, права такого не имею. Это верная смерть!
Командир отчитывал Андрея, стоя в центре лагеря, а вокруг уже столпились другие члены отряда, выбрались из землянок, шалашей, отошли от костра с закипавшей в котле водой. Они слушали молча, в основном осуждая Николая за необдуманный поступок. Брату Коли уже не помочь, но теперь погибнет не только сам Николай, но и другие товарищи. Андрея никто не поддерживал, но после того, как он вспомнил про немецкую форму, кто-то тихо сказал:
— А ведь это может сработать. Нет, по серьезке, если амбар на краю деревни, можно дойти до него в немецкой форме, уложить часовых, освободить наших и тикать. Андрейка, дело говорит.
— Дело? Ты, что ли, с ним пойдёшь? — тяжёлым взглядом зыркнул на высказавшегося партизана Митрофан.
— Надеюсь, все тут понимают, что идти должен я? — шагнул вперёд из сгущавшегося вечернего сумрака Василий. — Я пойду впереди, и если к нам обратятся, смогу ответить по-немецки. Произношение у меня хорошее. Говорили, что похоже на берлинское.