Дарья Десса. "Игра на повышение". Роман
Глава 22
Это ужасно трудно – сидеть целый день в крошечной, плохо проветриваемой (за окнами снег, чуть створку приоткроешь, и внутрь сугробы наметёт) квартире с мужчиной, который постоянно бросает на тебя какие-то многозначительные, обжигающие взгляды. Воздух наэлектризован до предела, и кажется, что вот-вот проскочит искра. Он тот самый, которого ты вчера видела «во всей красе» – растрепанный, со страстью в глазах. Почему бы нам прямо здесь и сейчас не поддаться этому всепоглощающему желанию, которое висит в воздухе плотным облаком и так сильно светится в его глазах? Я-то вижу эти голодные глаза Романа и не отрицаю, что в ответ что-то внутри меня отзывается, тянет меня туда же, в этот омут.
Но в том и беда. Он меня слишком явно, почти агрессивно хочет. А я не из тех крепостей, которые сдаются от первого же набега, от одного решительного штурма. Наоборот – пусть сначала завоюет умом, тонкими манерами, красивыми словами. Не желаю, чтобы всё сводилось к грубой, примитивной сцене: сорвал одежду – и дело сделано. Нет, сначала пусть ухаживает. Да, это слово, как из списка забытых, почти архаичных добродетелей: «ухаживать». В наши дни почему-то его почти никто не использует; привыкли, чуть что – сразу прыгать в постель, пропуская всю прелюдию, всю игру.
Я не Люсенька, чтобы падать к его ногам за пару сладких, ничего не значащих фраз, и я не наивная Лиза, влюблённая без памяти в первого встречного столичного гостя с хорошо подвешенным языком. Пусть сначала добьётся меня – словом, жестом, терпеливым вниманием. И только потом, если и когда, мы решим, что будет дальше.
Когда же, наконец, закончится это безумно длинное, тягучее, как расплавленная карамель, воскресенье? Каждый час тянется, как резиновая тесьма, которую кто-то намеренно растягивает до предела.
И ещё одна моя претензия к Роману, которая холодит мой пыл: в его почте я видела неумелый, трогательный детский рисунок. В письме его явно, без обиняков, называли «папой». Неспроста. Значит, у него есть ребёнок. И что? Платит ли он алименты? Помогает ли, участвует ли в жизни этого маленького человека? Меня от таких историй пробирает холод – повстречались мне и такие мужчины, что сидят в теплой, выглаженной рубашке и не замечают, как их ребёнок ждёт простого ответа на сообщение. Помню одного: добивался моей взаимности, дарил широкие жесты и громкие обещания, а потом просто исчез, будто в его жизни ничего и не было, оставив после себя лишь пустоту и горький привкус разочарования.
Я тогда была совсем зелёная, наивная – 20 лет. Познакомилась с мужчиной лет на тридцать старше. Красиво ухаживал, просто образцово-показательно: цветы охапками, рестораны с белыми скатертями, дорогая машина, сверкающая на солнце – всё, о чём молодая романтичная душа может только мечтать. Купил квартиру «для нас», будто ставил жирную точку в нашем романтическом романе, закрепляя свои права. Ночами был хорош, без лишней показушности – аккуратно, нежно, уважительно. Всё шло, как по нотам, гладко и предсказуемо, и я уже начинала мысленно выстраивать планы на будущее – честно, думала о семье, о детях.
Но однажды, после нашей привычной, уютной ночи, он ушёл в ванную. Я, от скуки или от какого-то смутного любопытства, обратила внимание на его книжную полку. Одна книга была чуть выдвинута, словно её недавно читали и небрежно поставили на место. Мне стало любопытно. Подошла, взяла – это был Золя, «Жерминаль». И как по волшебству, из книги выпал сложенный вдвое розовый листок. Подняла его, и сердце ёкнуло: «Свидетельство о браке». Это откровение было как ледяной душ в жаркий день: я-то думала, он – только мой, а оказалось – не совсем.
Когда он вышел из ванной, благоухая дорогим гелем для душа, я спросила как бы между прочим, стараясь, чтобы голос не дрожал:
– Знаешь, у тебя тут из книги выпала какая-то странная бумажка…
Он тут же побледнел, лицо стало похоже на восковую маску, неловко кашлянул, стал жевать губы, и, наконец, будто бы не замечая моего растущего недоумения и обиды, предложил с фальшивой бодростью:
– Давай съездим куда-нибудь? На море, развеяться?
Я, конечно, ответила подчёркнуто по-деловому:
– Да, если ты всё оплатишь.
Он оплатил. Две недели – белый песок, загорелые люди вокруг, ледяные коктейли, лёгкость и пьянящая свобода. Вернулась я обновлённая, отдохнувшая, сбросившая с себя груз обманутых надежд. Ещё какое-то время мы виделись, но той магии уже не было, перспективы не появилось. А без перспективы зачем всё это затевать?
Так что, господин Орловский, у меня с вами может быть много чего – и искра, и пыл, и всепоглощающая страсть, – но ничего серьёзного, если вы не покажете, что способны на большее, чем просто блистать в свете софитов и умело, почти профессионально, заниматься флиртом. И уж тем более не могу притворяться, что не дёрнулась к его почте, если она мне так случайно, так не вовремя, открыла правду. Признаться? Значит, признаться, что я лазила в чужой ноутбук – и это по неписаным меркам «Проспекта» настоящее предательство, за которое Жираф не замедлит меня покусать. Нет, нельзя давать ни малейшего повода для увольнения.
Так как же вытащить из этого хитрого конкурента нужную информацию, не выдав своего жгучего любопытства? Как мягко, ненавязчиво подвести разговор к нужной теме, чтобы он сам открылся, не подумывая о защите и обороне? Как задать тот самый вопрос, после которого он сам расскажет о ребёнке, об алиментах, о том, что его на самом деле тревожит – и при этом не догадается, что я проникла в эту тайну? Не могу позволить себе ошибку, не сейчас, когда ставки так высоки – и не только в этой душной, пропитанной его запахом квартире, но и на работе, где каждая моя оплошность может стоить мне места. Мысли роились в голове, как пчёлы в улье, каждая из них жалила и требовала внимания.
Как, не выдавая себя, не показав и тени подозрения, выведать всё, что нужно? Это была игра тонкая и опасная, где одно неверное движение могло разрушить всё. Я чувствовала, как напряжение нарастает. Его взгляд, настойчивый и голодный, скользил по мне, и ловила себя на том, что инстинктивно поправляю одежду или волосы, пытаясь создать хоть какую-то невидимую преграду между нами.
Я должна быть хитрее, чем он ожидает. Нельзя просто так, в лоб, спрашивать о его прошлом, о семье. Это вызовет защитную реакцию, и тогда он закроется, как устрица. Мне нужно найти лазейку, ниточку, за которую можно потянуть, чтобы клубок его тайн начал разматываться сам собой. Может быть, начать с чего-то нейтрального, с разговора о планах на будущее, о ценностях, о том, что важно в жизни? И, когда Орловский расслабится, и его бдительность ослабнет, смогу задать тот самый, кажущийся невинным вопрос, который откроет мне дверь к истине. Я представляла себе этот диалог, прокручивала в голове возможные сценарии, пытаясь предугадать его ответы и реакции. Сердце стучало, отбивая ритм опасной игры. Я не Люсенька и не Лиза, научилась быть осторожной, и это качество было теперь была моим главным оружием.
Не готова вываливать обвинения, как снег на голову. Хочу, чтобы он почувствовал мое доверие, расслабился и постепенно раскрывался сам. Пусть это будет тонкая, продуманная игра: слегка провокационная, остроумная, с нотками легкого юмора, но без малейшей подлости. Хочу видеть его настоящим – не в приглушенном свете вечерних тостов и не в лихой, самоуверенной позе завоевателя, а простым, земным человеком со своими причудами, слабостями и ошибками. И если он достойно, по-мужски ответит на этот мой безмолвный вызов – возможно, тогда и наш «бурный роман» приобретёт другое, более осмысленное и глубокое значение. Но это, как говорится, уже совсем другая история.
Я придумала и срежиссировала целый спектакль. Уселась поудобнее на смятой постели, по-турецки скрестив ноги, поставила рядом тарелку с солеными крекерами, которыми так удобно было громко и демонстративно похрустывать, и большую чашку с остывшим кофе, который для вида деловито прихлёбывала. Потом включила на ноутбуке кино и, как истинная актриса провинциального театра, которой рукоплескал бы сам Станиславский, начала отыгрывать каждую эмоцию.
Доподлинно знаю: мужчины не менее любопытные создания, чем мы, женщины. Особенно если видят, как нам что-то невероятно, до дрожи интересно. А уж я постаралась – дай бог каждому. То хмыкну, то картинно вскрикну, то прикрою рот ладонью, изображая глубочайшее потрясение. В одном особенно трогательном моменте даже всплакнула – нарочно шумно втянула носом воздух, промокнула глаза уголком подушки и многозначительно, тяжело вздохнула. Честное слово, мой бывший, Леонид, будь он тут, сначала порадовался бы за моё внезапно прорезавшееся актёрское дарование, а потом, пожалуй, и завидовать начал бы. Ведь он годами уговаривал меня пойти с ним в театр, а я там всего-то один раз на «Трёх сестрах» благополучно заснула.
Орловский всё это время молча и сосредоточенно занимался своими делами. Стучал по клавишам ноутбука, то и дело бросая быстрые взгляды на экран смартфона, несколько раз выходил и возвращался. Он изо всех сил делал вид, будто ему совершенно всё равно, чем занимаюсь. Но я-то краем глаза внимательно наблюдала за ним и буквально кожей чувствовала: его разбирает жгучее любопытство. Ещё бы! Женщина рядом то всхлипывает, то прыскает сдавленным смехом, то вдруг испуганно вскрикивает и хватается за сердце. Любой нормальный, не железный мужик не выдержит такого представления.
Наконец, моя хитроумная западня сработала. Роман подошёл, встал у изножья кровати, сунул руки в карманы штанов и как бы между прочим, с напускным безразличием спросил:
– Лина, что ты там такое смотришь? Я, признаться, думал, тебя трудно до слёз довести.
– «Жутко громко и запредельно близко». Не видел? – спросила я с самым невинным видом, какой только смогла изобразить, как будто и не поджидала его вопроса последние полдня.
Роман отрицательно мотнул головой.
– Никогда даже не слышал о таком.
– Вот именно, мало кто знает, – я торжествующе вскинула брови, наслаждаясь моментом. – А фильм очень сильный. Про десятилетнего мальчика Оскара, который ищет своего отца. Отец погиб 11 сентября во Всемирном торговом центре. Серьёзная, впечатляющая картина, – сказала я это с такой неподдельной искренностью в голосе, что могла бы претендовать на «Оскар».
– Ты любишь детей? – вдруг, без перехода спросил Роман, глядя мне прямо в глаза.
Ура! Вот именно эту тему я и хотела с ним обсудить. Попался, голубчик. Теперь не уйдёшь от откровенного разговора.
– Мне кажется, на свете очень мало женщин, которые не любят детей, – протянула я, слегка подливая мёда в голос и чуть улыбаясь. – Я точно к ним не отношусь. А вот вас, мужчин, таких, к сожалению, намного больше. Встречала в своей жизни подобные экземпляры. Заделают женщине ребёнка, а потом бросают обоих, как… ненужную, лишнюю обузу. Случайно, ты не из таких?
– Нет, у меня никогда не было детей, – ровно и спокойно ответил Роман, не отводя взгляда.
Я подозрительно прищурилась, сделала вид, что откусываю хрустящий крекер, хотя на самом деле лишь демонстративно щёлкнула зубами в воздухе – чистый, неприкрытый театральный эффект.
– Не было официально? – протянула я с ехидцей. – А ты припоминай лучше. Может, обрюхатил по пьяной лавочке какую-нибудь наивную девчонку вроде твоей Лизы, или не менее глупую Люсеньку, а потом благополучно бросил на произвол судьбы?
Я специально придала голосу лёгкую, ядовитую издёвку, но в тот же момент почувствовала, как по спине пробежал холодок: кажется, перегнула палку. Ляпнула то, что не стоило, затронула слишком опасную тему.
– Если бы я знал, что у меня есть ребёнок, – очень серьёзно, с неожиданной сталью в голосе сказал он, отчего его лицо на миг стало незнакомым и жёстким, – в помощи ему никогда бы не отказал. Ни при каких обстоятельствах.
– Хочешь сказать, на всём белом свете не отыщется ни одного крошечного малыша, который бы называл тебя «папа Рома»? – выстрелила я, подгоняемая азартом, и тут же мысленно прикусила язык до крови. Вот же балбесина! Проговорилась, выдала себя с головой!
Орловский медленно прищурился и посмотрел на меня долгим-долгим, очень испытывающим, проникающим в самую душу взглядом. Таким, от которого у меня в желудке всё сжалось в неприятный, ледяной комок. Догадался. Конечно, он догадался!
Я тут же сделала вид, что ничего особенного не случилось, что мой вопрос был лишь праздным любопытством. Резко нажала кнопку на ноутбуке, уставилась в яркий экран и торопливо сунула наушники в уши. Даже звук сделала громче – так, чтобы мне самой чуть не оглохнуть от рёва спецэффектов. Ля-ля-ля, я в домике, ничего не слышу, и вообще лошадь не моя. Но внутри всё сжалось от липкого предчувствия. Я же говорила: у меня сильная, почти звериная интуиция. Вот и на этот раз она сработала, зараза такая, забив тревогу.
Роман тем временем замолчал, убрал телефон, открыл свой ноутбук. Несколько минут он что-то там сосредоточенно просматривал, водя пальцем по тачпаду. А потом снова уставился на меня. Усмехнулся одними уголками губ, и от этого жеста мне стало не по себе. Я почувствовала его взгляд кожей, даже не глядя в его сторону.
– Лина! – позвал он, и его голос легко пробился сквозь музыку.
Я сделала вид, что не слышу. Ещё громче прибавила звук, чтобы мои уши окончательно заложило.
– Лина, – повторил он, на этот раз чуть строже, с нотками нетерпения.
Я продолжала упорно изображать глухую. Даже крекером громко захрустела, будто именно эта сухая, безвкусная гадость заслоняет мне весь мир.
Тогда Орловский решительно встал. Подошёл. И, не церемонясь, одним резким движением выдернул из моих ушей наушники.
– Эй! – вскрикнула я от неожиданности и гневно сдвинула брови. – Ты какого чёрта творишь?!
– Лина, – спокойно, но с нажимом сказал он, усаживаясь на край кровати рядом со мной. – Ты, я так понимаю, вчера лазила в моём ноутбуке…
Раскрываю рот, чтобы яростно опротестовать это нелепое, возмутительное обвинение, но он поднимает ладонь с безмолвным, властным жестом «Стоп!» И я почему-то умолкаю, будто у меня все слова испарились.
– Не отпирайся, – произносит он тихо, почти без укора. – Я сам виноват. Забыл закрыть ноутбук как следует. А ты девушка любопытная, это уже понял.
– Я не… – начинаю, но снова натыкаюсь на его прямой, тяжёлый взгляд, и слова застревают в горле.
– Пожалуйста, дай сказать, – продолжает Роман. И голос у него становится такой… чуть грустный, будто даже хрипловатый, уставший. От этого у меня внутри что-то предательски дрогнуло и потеплело. – То письмо, которое ты видела, оно не от моего ребёнка. Нет, Лина. Оно от нескольких ребятишек. И они… не мои. Они сироты. Воспитанники одного маленького, всеми забытого детского дома. Я на них случайно наткнулся в глухой провинции. Ну, это неважно, как. Важно другое: начал им помогать. Не игрушки и конфеты, нет, а вещи реальные. Одежду покупаю, ремонт помогаю делать, технику, нанимаю людей. Словом, благотворительность.
Он на секунду замолкает, словно проверяя мою реакцию, давая мне время переварить услышанное. Я сижу, как громом пришибленная, даже крекер в моих пальцах крошиться перестал.
– А дети… – он ласково улыбнулся. – Они же там очень добрые, открытые. Быстро привязываются. Им ведь много не надо. Хотя что тебе рассказываю, – бросает он на меня долгий, понимающий взгляд. – Ты же сама детдомовская. Ты должна понимать лучше других.
Меня будто током прошило. Он это сказал без малейшей издёвки, просто как неоспоримый факт. Но всё равно неприятно, когда твоё болезненное прошлое так вот буднично кладут на стол, как козырную карту в игре.
– Словом, – подытожил он, и его голос снова стал твёрдым, – я прошу тебя. Никому ничего не говори. Хорошо? А я забуду, что ты лазила в моём ноуте. Договорились?
Сказать, что я была шокирована, – это не сказать ровным счётом ничего. Роман Орловский, брутальный самец, самоуверенный покоритель женских сердец, вдруг предстал человеком с широкой душой и тихим, скрытым от всех добрым сердцем? У меня волосы на руках дыбом стали от такого диссонанса. Да быть такого не может! Но и врать он бы не стал. На кой ему? Те, кто делают себе PR на благотворительности, наоборот, каждый свой чих в интернет выкладывают: вот я, мол, с несчастной сироткой, смотрите, какой я молодец, лайкайте. А этот, напротив, скрывает, как будто стыдится своей доброты.
– Я… ничего никому не скажу, – с трудом выдавливаю из себя, всё ещё пребывая в глубоком, оглушающем впечатлении.
– Спасибо, – коротко отвечает он, встаёт и выходит из комнаты, оставляя меня наедине с собственными мыслями. Сижу и перебираю в голове услышанное. Может, я всё-таки всё неправильно поняла? Может, это какой-то хитрый заумный ход, чтобы втереться ко мне в доверие? Но чем больше думаю, тем сильнее убеждаюсь: нет, Орловский сказал чистую правду. И от этого мне становится ещё хуже. Как теперь на него злиться? Как бороться с этим неумолимым желанием, которое упрямо сидит во мне, когда рядом мужчина, у которого сердце, оказывается, не камень?
Я могла бы так и просидеть до самой ночи, утопая в этих размышлениях, если бы не резкий телефонный звонок. Незнакомый номер. Ну что за напасть сегодня? Беру трубку, готовясь к худшему, и слышу до боли знакомый голос:
– Лина, солнышко, пожалуйста, выслушай меня!
Оперный театр! Леонид нарисовался! Хитрец, чертяка языкастый. Я ведь его оба номера благополучно и с наслаждением загнала в чёрный список. А он с нового звонит. Вот же проныра.
– Привет, – отвечаю ледяным, бесцветным тоном. – Чего тебе?
– Я так соскучился… – и голос у него такой жалобный, заискивающий, будто котёнку хвостик прищемили.
– А мне плевать, – отвечаю, картинно развалившись по-царски на подушках.
– Лина, любимая, ты должна меня простить…
– Я тебе ничего не должна, – заявляю жёстко, отчеканивая каждое слово. Но внутри у меня уже шевелится маленький, ехидный чёртик. Интересно, до какой степени унижения мой бывший дойдёт в своём отчаянном стремлении меня вернуть? Дьяволёнок внутри довольно потирает лапки: а что, давай поиграем в увлекательную игру «возвращение блудного изменника»?
– Пожалуйста, милая, я очень прошу, выслушай…
– Ладно, – со вздохом показного великодушия соглашаюсь я. Государыня-рыбка смилостивилась над жалким просителем.
Леонид набирает побольше воздуха, и… понеслась карета по кочкам. Начал лить мне в уши сладкий, приторный сироп, рассказывать, как всё было «на самом деле», и что я «немножечко не так поняла». О, да, конечно! Ведь Алина у нас булочка с переулочка. Видела его измену собственными глазами, – тут так легко всё неправильно воспринять! Ха-ха-ха! Мне самой уже смешно от абсурдности его оправданий.
Но молчу, слушаю. Даже ухмыляюсь про себя. Потому что мне невероятно интересно: чего добивается? Ну ладно, жить со мной ему всегда нравилось. Ещё бы, завёл себе бесплатную, многофункциональную домохозяйку: стирай, гладь, вари, корми, а заодно ублажай. И всё это в одном флаконе! Удобство высшей категории. Да только последнее время я всё чаще ощущала себя не любимой женщиной рядом с мужчиной, а сиделкой при умственно отсталом, капризном ребёнке. Но бросить его тогда так и не решилась. Подходящего повода не находилось. А он сам этот повод с лихвой мне подогнал на блюдечке с голубой каёмочкой.
Теперь же слушаю его жалкий лепет и чувствую: чем дольше Леонид говорит, тем смешнее и ничтожнее он мне кажется.