Дарья Десса. "Игра на повышение". Роман
Глава 21
Утро. Солнце прорывается сквозь тяжёлые шторы, словно упрямый ребёнок, нашедший лазейку. Лучик протиснулся через маленькую щель и теперь щекочет меня в лицо, дразня: «Просыпайся!» Я улыбаюсь – люблю эти нежные солнечные дорожки, что прокладывают путь прямо ко мне. Но стоит открыть глаза шире, как волшебство исчезает: я по-прежнему в жуткой провинции, в северном Захлюстинске, где холод «что пипец», а домой – ещё три долгие недели. Прощай, хорошее настроение. Будем помнить, скорбеть и беречь в памяти твой светлый образ.
С тяжёлым вздохом принимаю факт: да, выспалась, и даже неплохо. Широкая постель, прохлада чистого белья, тишина… ну почти. Потому что одна я не была. На кресле-кровати напротив растянулся Роман. Спит, положив ладонь под щёку, как мальчишка, которому снится что-то доброе. На миг даже жаль его становится – такой здоровенный мужик, а выглядит сейчас сиротинушкой. Но стоит вспомнить вчерашний корпоратив, всё моё внезапное умиление испаряется.
Интересно, было у них с Люсенькой или нет? Наверняка да. Бабник! У него это на лице написано. И тут же я сама на себя сержусь: ну с какой стати злиться? Он мне никто и звать никак. Конкурент. А я таких конкурентов за завтраком ем, с мюслями, молочком заливаю и даже не морщусь.
Но злость всё равно зудит, потому что в голове – картинка из его ноутбука. Письмо от ребёнка. А Роман? Ноль реакции. Даже строки ответа не удостоил. И ведь не какая-то там рабочая переписка, а детская, живая душа. «Положил с прибором на детскую ласку», – шепчу про себя, и сердце сжимается. Для меня это особенно больно. Знаю, что значит детское ожидание, как наши малыши в детдоме смотрели на дверь: «А вдруг за мной пришли?» У многих это «вдруг» так и не случилось. У меня – тоже. Потому я не могу простить ему такой холодности. Детям нельзя отказывать. Дети – святое. Всё остальное – ерунда.
И всё же… воспоминание о его поцелуе возвращается так же быстро, как вспышка. Признаюсь: в этом деле он чертовски хорош. Лучшая техника из всех, что у меня была. И сразу же – подлая мысль: «Интересно, он всюду так мастерски умеет?» Закусываю губу и сама себя одёргиваю. «Ну, Алина, попалась опять на крючок его красоты и обаяния! Держи себя в руках, глупышка!»
Встаю, ухожу под душ. Горячая вода струится по телу, и вдруг ловлю себя на том, что жду: сейчас дверь скрипнет, войдёт он… и присоединится. Представляю, как густой пар обволакивает нас, как его руки… Но ничего подобного. Тишина. Только вода и я. Вернувшись в комнату, вижу, что Роман уже начинает ворочаться. Потягивается, открывает глаза. Улыбается так, будто и ночевал не на жёстком кресле-кровати, а на облаках.
– Доброе утро, Лина!
– И вам не хворать, – бурчу недовольным тоном, хотя сама не знаю, на что именно сержусь больше: на него, на себя или на всё это утро.
– Что случилось? Посмотри, какое прекрасное начало дня! – отвечает Орловский с таким видом, будто действительно верит в собственные слова.
– Видали и получше, – огрызаюсь.
Он смеётся и, скинув простыню, садится. Я краем глаза замечаю его тело – сильное, атлетичное, будто высеченное из камня. И тут же внутренне спотыкаюсь. «Вот же!..» – первая мысль, потому что он оказывается в костюме Адама. Мгновение назад это был просто конкурент, сейчас же – олицетворение мужской силы, притом безо всякого смущения. Резко отворачиваюсь, но картинка в голове не исчезает. И почему-то именно этот утренний образ врезается мне в память сильнее всех его вчерашних слов.
А ещё… что это там такое темнеет? Я прищурилась, глядя на его отражение в оконном стекле, и утренний свет словно нарочно выхватил из полумрака странный узор на коже. Неужели татуировка?.. Сердце ухнуло, будто случайно подглядела что-то слишком личное. Мужчины, конечно, любят украшать себя всякими символами: кто-то бьёт якорь на плече, кто-то выводит надпись на груди, но здесь ведь не хипстер какой-нибудь, солидный мужчина. Такого точно не ожидала.
Я наклонила голову, не веря своим глазам. Может, просто тень? Игра света? Но нет – линии были чёткие, нарочито выведенные, словно знак, утаённый от посторонних глаз. В этом было что-то одновременно и вызывающее, и сокровенное. Будто он доверил своё тело какой-то тайне, известной только ему самому.
Мысли понеслись вихрем: что за символ? Может, древний знак, или абстрактный рисунок, или инициалы кого-то важного? Стало странно тревожно – так ведь не бьют татуировки ради пустяка. В каждом подобном знаке обычно спрятана история. Я вдруг поймала себя на том, что хочу расшифровать её, хочу понять, что именно скрывает Роман.
Тут он заметил мой взгляд. Лицо его изменилось: чуть дрогнули губы, глаза на миг потемнели, будто он раскрылся слишком сильно, больше, чем собирался. Он неловко усмехнулся, порозовел и торопливо натянул простыню, пряча от меня этот секрет.
– Прости, Лина, – смутился он и отвёл глаза.
Я выпрямилась, будто меня поймали на краже.
– Всё нормально, – сказала деревянным голосом, хотя внутри всё ещё пульсировало от удивления. – Как ночь прошла?
Роман посмотрел на меня прищуром, который уже научилась узнавать: в нём пряталась и насмешка, и осторожная проверка. Ах, какой! Даже сейчас выбирает слова. Да говори же уже! Или правду, или сладкую ложь, я приму любую.
– Всё хорошо, – ответил он спокойно, без улыбки. – Ты разве не заметила?
– Не заметила чего? – переспросила я, цепляясь за его недосказанность и желая выудить хоть кусочек правды.
– Я был рядом. Вернулся во втором часу, лёг и заснул. Ты как раз в это время храпела.
– Кто? Я?! – возмутилась и тут же почувствовала, как к щекам приливает кровь.
– Ну да, – он рассмеялся, изображая: – «Уи-и-и… Хр-р… Уи-и-и… Хр-р…» – и опять разразился смехом. Юморист, чтоб ему!
Я нахмурилась, с трудом скрывая смущение. – Не было такого.
– Как скажешь, – миролюбиво ответил Роман, явно наслаждаясь моим замешательством.
В этот момент у меня отлегло от сердца. Так Орловский не провёл ночь с секретаршей Колобка! Отличная новость в воскресное утро, можно сказать, праздник души. Ура! Хотя… стоп. А что насчёт Елизаветы? Что если, обломавшись с Люсенькой, он поехал к девушке? Эта мысль, как игла, кольнула под рёбра. Я прямо услышала собственное сердце, как оно глухо забилось. Но тут же одёрнула себя: «Всё, Лина. Хватит. Ты сама себя сводишь с ума. Это ревность, и, что хуже всего, беспочвенная. У тебя нет ни малейшего права на мужчину, который тебе не принадлежит. Не превращайся в истеричку».
Говорю себе строго, почти по-матерински, как когда-то воспитательницы в детдоме: «Запомни: работа прежде всего. Это твой щит и твоя броня». Я даже киваю, словно соглашаюсь с невидимой собеседницей. А внутри – чертово пламя, которое всё равно тлеет, несмотря на мои приказы и холодные рассуждения.
И вот именно в этот момент я встаю, совершенно забыв о том, что рядом со мной молодой мужчина. Чистое безрассудство. На мне лишь исподнее. Ну что за балбесина, а? Сама же подставляюсь! Орловский, этот самодовольный альфа-самец, мгновенно оценивает обстановку: его взгляд скользит по мне, задерживается, возвращается снова, как у художника, разглядывающего модель.
Мне льстит его внимание, это как маленький особенный препарат: от него кружится голова. Но одновременно бесит до дрожи в пальцах. Чего он так пялится?! Словно на вещь на витрине. «Да и пусть смотрит! – решаю я с вызовом. – Всё равно это не его поля ягодка».
Нарочно выпрямляю спину, расправляю плечи и начинаю одеваться медленно, демонстративно, будто на сцене. Тяну лямку топа, приглаживаю ткань, завязываю поясок на спортивных штанах с ленивой грацией. Пусть наслаждается. Пусть думает, что ему что-то светит. На самом деле – ничегошеньки.
Я предпочитаю мужчин других: солидных, серьёзных, тех, у кого за спиной не походы по квартирам чужих секретарш с вставными челюстями, а дела и поступки. Таких, за кем можно укрыться с случае необходимости, как за крепкой стеной. Так что вам, господин Орловский, светит только смотреть издалека.
С этой гордой мыслью направляюсь на кухню. Включаю чайник, словно совершаю государственный акт. Гул воды в железной утробе напоминает барабанный бой – марш моего собственного самообладания. Я цепляюсь за него, как за спасение: «Чай. Только чай. И не думать ни о чём другом». Но мысли всё равно возвращаются. Стою, жду, пока закипит вода, а перед глазами снова его улыбка, взгляд, смех. И понимаю, что утро только началось, а моё испытание – впереди.
Чайник зашумел, забулькал, как старый паровоз. Я задумчиво стояла, слушала его хриплое дыхание и вдруг поймала себя на мысли: «Ну и картина маслом! Я тут изображаю из себя неприступную снежную королеву, а внутри всё бурлит так, что хоть заварку сыпь – сама заварюсь». Наливаю кипяток в кружку, бросаю пакетик. И тут, как назло, Роман вваливается на кухню. В одних спортивных штанах, волосы взъерошены, глаза хитрые, будто он только что не только проснулся, а и напроказничал где-то в соседней комнате.
– Доброе утро, хозяйка, – протянул он таким тоном, словно мы уже лет десять в браке.
– Не хозяйка я тебе, – бурчу, отставляя кружку. – На своей кухне ты бы так не шутил.
– У меня нет кухни, – невозмутимо сообщает Орловский. – Точнее, есть, но я там редко бываю. В основном холодильник выполняет функции музея замороженных пельменей.
Я закатила глаза, но улыбнулась. Этот гад умел попасть в точку. Он подошёл к шкафчику, открыл дверцу, начал рассматривать содержимое. Я знала, что там. Вчерашний корпоратив оставил после себя странные трофеи: три лимона, банка оливок без крышки и одинокий пакет гречки, порванный внизу. Откуда последний там нарисовался? Кажется, он всё-таки не с корпоратива. Остатки припасов.
– Ого, – оживился Роман, – у вас тут прямо гастрономический рай!
– Да-да, не благодари, – отвечаю я с сарказмом. – Это всё богатства нашего северного города.
– Можно я что-нибудь приготовлю? – спрашивает он и, не дожидаясь ответа, хватает гречку.
Через минуту вся кухня в крупе. Пакет окончательно треснул, и зерна посыпались на пол, в щели, даже под холодильник. Я прикусила губу, чтобы не заорать.
– Аккуратнее ты! – процедила я. – У меня нет дворецкого, который за тобой подметёт.
– Ничего, – отвечает Орловский и берёт веник. Только вот он оказался с распушившимися прутиками, так что вместо того, чтобы смести гречку в кучку, Роман разогнал её ещё дальше.
– Стоп! – кричу. – Ты из неё орнамент выкладывать собрался?
– Я экспериментирую, – с самым серьёзным видом заявляет Орловский. – Вдруг получится современное искусство. Назовём «Северный завтрак».
Не выдерживаю, хихикаю. И тут вишенка на торте: он, наклонившись, чтобы подгрести зерна рукой, задевает локтем банку с оливками. Та падает, масло растекается по полу. Гречка тут же прилипает, превращаясь в кашу прямо под ногами.
– Великолепно! – воскликнула я, хлопнув в ладоши. – Мишленовская звезда тебе обеспечена.
– Не одна звезда, а целых три, – парирует Роман, – на меньшее я не согласен!
Хватаюсь за голову. Стою, смотрю на этот бардак, а в душе одновременно злость и… смешно. Чтобы окончательно добить, Орловский берёт лимон, пытается его порезать, но металл оказывается (несмотря на всю современность квартиры) тупым, и лимон выстреливает мне соком прямиком мне в грудь. Я ахнула, отшатнулась, кружка с чаем накренилась и пролилась на стол.
– Ну всё, Орловский, – говорю грозно. – За такое в приличных домах ставят в угол на колени. На гречку!
– Хорошо, что мы не в приличном доме, – нагло ухмыляется он. – Зато у тебя теперь есть модное лимонное украшение.
Я посмотрела на жёлтое пятно на топике и прыснула со смеху. Сцена была настолько нелепая, что даже моя гордая женская гордость сдалась.
– Ладно, – вздохнула, – хватит цирка. Ты садись. Сама сварю тебе макароны. Это всё, что у нас есть, если нет желания тащиться по морозу в магазин.
– Макароны? – деланно ужаснулся Орловский. – После такого торжества вкуса? Лина, да ты мой кулинарный авторитет уничтожаешь!
Тут я поймала себя на мысли: «Господи, мы же ведём себя, как пара, которая прожила вместе лет пять». Ссора, хаос на кухне, смех, язвительные реплики… И мне это нравится. Хотя я, вроде как, только что клялась не подпускать его близко. Вот так, между гречкой, оливками и лимонным пятном, моё воскресное утро превратилось в комедию положений. В этот момент ненавистный Орловский был для меня не самодовольным мажором, а… сама не знаю кем. Но точно человеком, с которым не скучно.
Он, конечно, попытался сделать вид, что мастер уборки. Принёс из ванной ведро и тряпку, разорвал её пополам, поиграв мускулами, протянул мне одну её часть и заявил:
– Будем работать в команде. Ты слева, я справа. Встретимся посередине.
– Ага, – хмыкнула я. – И сильно поругаемся, если ты ещё что-нибудь прольёшь.
Только нагнулась к полу, как он ловко щёлкнул меня по носу мокрой тряпкой.
– Ты что, обалдел?! – возмутилась я, моргая.
– Это был дружеский жест, – невинно пожал плечами Орловский. – У нас на кухне так принято.
Я медленно положила тряпку обратно в ведро и прищурилась. Внутри всё загорелось от предвкушения мести. Взяла ложку и из кружки с остатками чая аккуратно брызнула Орловскому на плечо.
– Ну всё, началось, – сказал он зловеще. – Ты сама напросилась.
Через секунду на меня летит струйка лимонного сока. Я визжу, отскакиваю, хватаю полотенце и начинаю размахивать им, как боевым знаменем. Роман тоже хватает полотенце, и мы сходимся в центре кухни, как два средневековых рыцаря.
– На дуэль! – воскликнул он.
– За честь хозяйки! – парировала я.
Полотенца хлестали воздух, иногда попадали по столу, по шкафчикам, иногда по нам. Смеялись мы уже в голос, не заботясь о том, что соседи, наверное, думают, будто за стенкой снимают комедию. В какой-то момент я поймала Орловского на том, что он явно поддаётся. Размахивает лениво, даёт мне возможность «победить». Разумеется, не удержалась:
– Эй, коллега, не вздумай строить из себя униженного и оскорблённого! Нечего в поддавки играть!
– Ладно, – ухмыльнулся он. – Но тогда не обижайся.
Я снова прыснула. Но, видимо, судьба решила вмешаться: в разгар нашей баталии поскользнулась на той самой гречке, которую мы так и не собрали. Полетела назад, успела вскрикнуть – и Роман, как в кино, поймал в последний момент. И вот он стоит, держит меня на руках, и оба замерли. Чувствую его дыхание, смотрит прямо в глаза. Нелепая кухонная кутерьма вдруг замирает, становится подозрительно тихо. Даже вода в трубах не шумит.
Я, конечно, первая разрушила момент.
– Ну что, герой, – сказала, – теперь тащи меня в спальню. Пол липкий, а я в него не встану.
– С радостью, – хмыкнул он. – Только ты учти: беру оплату натурой.
Я выпалила:
– Сейчас получишь оплату полотенцем по кумполу!
И всё, снова смех. Он поставил меня на ноги, я всё-таки умудрилась наступить в оливковое масло, чуть не упала ещё раз, и мы оба согнулись от хохота. Когда шум улёгся, кухня выглядела так, будто по ней прошёлся ураган. Гречка с оливками повсюду, лужи воды и масла, лимонные дольки под стулом. Но я вдруг поняла: мне давно так весело не было. Мы как раз пытались ликвидировать последствия нашей возни, когда в дверь кто-то решительно позвонил. Я вздрогнула:
– Кого это ещё принесло? Воскресенье же!
Роман, вытирая лоб рукавом, философски заметил:
– Может, инспекция по борьбе с кулинарными катастрофами? Пришла фиксировать ущерб.
Я зашипела на него, на цыпочках подбежала к двери и приоткрыла её. На пороге стояла тётя Валя – соседка с первого этажа, с которой мы недавно познакомились. В руках у неё было блюдо, прикрытое полотенцем.
– Лина, добрейшего вам утречка, я вот пирожочков напекла, решила угостить… – и тут она заглянула мне за спину.
Я поняла, что картина там открывается эпическая: Роман в штанах, на полу гречка пополам с оливками, под стулом лимон, посередине кухни лужа масла, в которой отражается потолочная лампа. Мы с ним красные от смеха, как будто из сауны только что вылезли.
– Господи! – ахнула тётя Валя. – У вас что, потоп?!
– Нет-нет, – замахала я руками. – Мы… э-э… репетируем.
– Что вы делаете? – прищурилась соседка.
– Репетируем сцену для рекламного ролика, – вставил Роман и совершенно серьёзно добавил: – «Битва при масляной луже».
Я хмыкнула, прикрыв рот рукой.
– Ах вы артисты, – проворчала тётя Валя, но в голосе её послышались смешинки. – Ну, держите пирожков. С картошкой. Хоть покушаете нормально. Она протянула блюдо, и я, смущённо улыбнувшись, взяла.
– Спасибо, тётя Валя. Мы… это… уберёмся, честное слово.
– Убирайтесь, убирайтесь, – буркнула она и удалилась, качая головой.
Дверь закрылась, и мы с Романом уставились друг на друга. Несколько секунд молчали, а потом оба взорвались таким смехом, что у меня слёзы потекли.
– Ну что, – проговорил он. – Теперь у нас не только битва, но и угощение после неё.
– Да уж, – всхлипнула я.