Часть 9. Глава 87
Рассвет окрасил серые воды фьорда в нежно-розовые тона, но обитателям маленького домика на берегу было не до созерцания красот. Ночь прошла в тревожном бдении. Незнакомка, спасенная Харальдом, наконец-то пришла в себя. Кризис, вызванный переохлаждением, миновал, жар спал, оставив после себя лишь звенящую слабость и огромные, полные растерянности глаза на бледном лице.
Ленора, присев на краешек кровати, протянула ей чашку с теплым травяным отваром. Женщина послушно приняла ее, взглядом блуждая по комнате. Она сделала несколько глотков и нерешительно произнесла несколько слов на незнакомом языке. Хозяйка дома лишь развела руками. Харальд, стоявший в дверях, нахмурился. Он не любил ситуаций, которые не мог контролировать.
– Спроси ее, кто она такая, – пробасил по-норвежски, обращаясь к жене.
Ленора вздохнула и, повернувшись к незнакомке, медленно и отчетливо произнесла:
– Hva heter du? (Как вас зовут?)
Женщина непонимающе моргнула. Ее губы дрогнули, но она не произнесла ни звука. Ленора попробовала еще раз, указывая сначала на себя, потом на нее:
– Jeg heter Leonora. Hva heter du? (Меня зовут Ленора. Как вас зовут?)
В ответ – та же пустота во взгляде. Харальд нетерпеливо шагнул в комнату.
– Дай сюда, – он вынул из кармана свой смартфон, видавший виды, но все еще исправно работавший. Несколько неспешных движений заскорузлыми пальцами, и рыбак протянул телефон женщине, на экране которого светилась фраза, набранная в онлайн-переводчике на норвежском и автоматически переведённая на русский:
– Как тебя зовут?
Незнакомка посмотрела на экран, потом на Харальда, и в ее глазах мелькнул проблеск понимания. Она взяла телефон и неуверенно, словно впервые держала эту вещь в руках (хотя мышечная память подсказывала, что это не так, и навыки работы с гаджетом имеются), начала нажимать указательным пальцем на виртуальную клавиатуру. Ленора и Харальд, затаив дыхание, склонились над незнакомкой. Наконец, она протянула смартфон обратно. На экране было одно слово, написанное на двух языках:
– Я не знаю (Jeg vet ikke).
Харальд нахмурился еще сильнее. Он снова быстро набрал текст:
– Откуда ты?
Ответ был таким же:
– Я не помню.
Вопрос за вопросом, они пытались пробиться сквозь стену, окружавшую сознание спасенной. «Где твой дом?», «У тебя есть семья?», «Как ты оказалась в воде?». На все был один и тот же ответ, от которого у Леноры сжималось сердце: «Я ничего не помню».
Пустота. Абсолютная, звенящая пустота. Женщина не знала своего имени, прошлого, не помнила ни одного события, которое привело ее на этот холодный норвежский берег. Она была чистым листом, на котором не осталось ни единой строчки. Единственное, что у нее осталось из прошлого – это язык, на котором она говорила и думала, и жизнь, растущая внутри нее.
Ленора посмотрела на ее живот, скрытый под одеялом. Кто бы ни была эта женщина, она не одна. И эта мысль придавала происходящему еще большую остроту и трагизм. «У нее муж есть, наверное», – подумала норвежка.
Харальд, поняв тщетность своих попыток, убрал телефон. Его лицо было мрачным. Он посмотрел на жену, и в его взгляде она прочла то же, что чувствовала сама: страх и растерянность. Они приютили не просто незнакомку, а тайну, у которой не было ни начала, ни конца.
Женщина, словно почувствовав их смятение, вдруг тихо заплакала. Беззвучно, без истерики, просто по ее щекам катились крупные слезы, отражая всю глубину отчаяния и потерянности. Ленора обняла ее, прижала к себе, как ребенка, и стала что-то ласково шептать по-норвежски, не заботясь о том, поймет ли та слова. Сейчас важны были не они, а тепло, сочувствие, обещание защиты, которое передавалось через прикосновение.
Харальд молча вышел из комнаты. Он сел у камина, взял в руки кусок дерева и свой любимый нож. Стружка ложилась на пол неровными завитками, а он думал. О том, что море, которое кормило его всю жизнь, на этот раз подбросило загадку, которую не раскрыть, как невозможно выудить рыбу без снастей. Вот они-то теперь как раз и отсутствовали. И что теперь делать с этим живым, дышащим, но абсолютно пустым сосудом, он не представлял.
Дни потекли медленной, тягучей чередой, похожие один на другой, как капли осеннего дождя, стучащие по крыше. Незнакомка, которую Ленора окрестила Марией, – в честь Марии Магдалины, которую особо почитала, к тому же это имя показалось простым и светлым, а еще единственным русским из известных ей, – медленно восстанавливалась после пережитого. Физические силы и здоровье возвращались, но память – нет. Она по-прежнему была заперта в темнице амнезии, и ничто, казалось, не могло пробить эту стену.
Ленора, женщина практичная и привыкшая полагаться на вековой опыт своих предков, решила лечить Марию так, как лечили в их роду издавна – дарами природы. Каждое утро она отправлялась в лес и на луга, окружавшие их уединенный хутор. Ее корзина наполнялась целебными травами, которые в Норвегии испокон веков использовали для врачевания. Она заваривала для Марии чай из зверобоя, который, как считалось, помогает от девяноста девяти болезней и успокаивает душу. Добавляла в него листья и цветы иван-чая и таволги, чтобы укрепить организм.
На завтрак всегда была овсянка с ложкой густого, ароматного меда с их собственной пасеки и горстью лесных ягод, которые Ленора запасла на зиму. Она верила, что мед – это не просто лакомство, а лекарство, способное вернуть силы и прояснить разум. Мария ела послушно, с какой-то детской доверчивостью, но ее глаза оставались такими же потерянными.
– Харальд, нам нужно отвезти ее в больницу, – снова и снова повторяла Ленора вечерами, когда они оставались вдвоем. – Травы – это хорошо, но ей нужен настоящий врач. Может быть, они смогут что-то сделать с ее памятью. К тому же она беременна.
Харальд, упрямо качал головой, не отрываясь от починки сетей.
– Я уже говорил тебе, Ленора. Никаких больниц. Приедет врач, а за ним – полиция. И что мы им скажем? Нашли в море русскую женщину без документов, беременную, которая ничего не помнит? Они нас первыми же и заподозрят. Скажут, мы ее сюда привезли, что-то с ней сделали. Ты же знаешь, как они работают. Им лишь бы найти виноватого.
Его страх перед властями, укоренившийся еще в юности, был иррациональным, но непреодолимым. Он видел в каждом представителе закона угрозу своему спокойному, уединенному миру, который так тщательно выстраивал все эти годы.
– Но мы не можем просто держать ее здесь! – не сдавалась Ленора. – Это бесчеловечно. Она больна, ей нужна помощь! А ребенок? Когда ей придёт срок рожать, что мы будем делать?
– Справимся, – коротко отвечал Харальд, и этот ответ означал конец разговора.
Ленора вздыхала, но спорить дальше было бесполезно. Она знала это каменное упрямство мужа. Но в глубине души понимала, что его страхи не совсем беспочвенны. Их жизнь в норвежской глубинке была тихой и размеренной, далекой от суеты и проблем большого мира. Появление полиции действительно могло нарушить этот хрупкий баланс.
Тем временем Мария, окруженная заботой Леноры, понемногу оживала. Она все еще не говорила, если не спрашивали, но стала больше наблюдать. Смотрела за Ленорой, когда та готовила на кухне, запоминала, где лежат столовые приборы. Иногда выходила на крыльцо и подолгу смотрела на фьорд, словно пытаясь найти в его темных водах ответ на свои невысказанные вопросы.
Однажды Ленора застала ее в гостиной, когда та с интересом разглядывала старые фотографии на стене. Это были снимки их с Харальдом молодости, их детей, которые давно выросли и разъехались по городам. Мария медленно водила пальцем по стеклу, всматриваясь в улыбающиеся лица.
– Det er familien min, – тихо сказала Ленора, подойдя сзади. – Моя семья.
Мария обернулась. В ее взгляде не было узнавания, но была какая-то тихая грусть. Она показала на фотографию, где молодая Ленора держала на руках маленького сына, и произнесла по-русски:
– Семья…
Это было первое слово, которое она сказала по своей воле за все это время. И для Леноры оно прозвучало как музыка. Она поняла, что, несмотря на амнезию, в глубине души Марии живы базовые человеческие понятия и чувства. Незнакомка знает, что такое семья, и, возможно, тоскует по своей собственной, которую не может вспомнить. «Ну наверняка у нее муж есть», – еще раз подумала Ленора.
Лечение травами и медом, а главное – тишина, покой и ненавязчивая забота норвежки давали свои плоды. Марии становилось лучше. Румянец вернулся на ее щеки, движения стали увереннее. Она даже начала понемногу улыбаться, когда Ленора по-детски корчила смешные рожицы или когда Харальд приносил с рыбалки особенно большой улов. Она оставалась для них и самой себя загадкой, но уже не казалась такой хрупкой и беспомощной и напоминала растение, которое после долгой и холодной зимы наконец-то почувствовало тепло солнца и начало медленно, но верно тянуться к свету.
***
Прошло несколько дней. Сентябрь подходил к концу, принеся с собой холодные дожди и пронизывающие ветры. Дни стали короче, а вечера – длиннее. Но в маленьком домике у фьорда жизнь обрела новый, непривычный ритм. Мария, как ее по-прежнему называла Ленора, стала неотъемлемой частью их жизненного уклада.
Физически она почти полностью оправилась. Слабость ушла, уступив место энергии, которую требовало ее положение. Женщина больше не проводила дни, безучастно глядя в одну точку. В ней проснулся инстинкт, заставлявший двигаться, что-то делать, быть полезной.
Все началось с малого. Сначала она просто наблюдала за Ленорой, впитывая, как губка, каждое ее движение. Потом стала пытаться помогать. Неумело, но с огромным старанием чистила картошку, мыла посуду, подметала и мыла полы. Ленора терпеливо учила ее, объясняясь на смеси норвежских слов, жестов и улыбок. Удивительно, но они вроде понемногу начали понимать друг друга.
Мария оказалась способной ученицей. Она быстро запоминала простые норвежские слова: «takk» (спасибо), «vann» (вода), «brød» (хлеб). Повторяла их за Ленорой, как ребенок, и радовалась, когда ее понимали. Харальд, поначалу относившийся к ней с настороженностью, постепенно оттаял. Видел, как найдёныш, – так называл ее про себя, – старается, как тянется к простой деревенской работе, не боясь испачкать руки.
Однажды он разделывал на крыльце утренний улов. Мария вышла из дома и остановилась рядом, с любопытством наблюдая, как его умелые руки ловко потрошат рыбу.
– Vil du prøve? (Хочешь попробовать?) – неожиданно для самого себя спросил он.
Найдёныш кивнула. Харальд дал ей нож и одну из рыбин. Ее первые попытки были неловкими, но он терпеливо показывал, как правильно держать инструмент, где делать надрез. К его удивлению, она все схватывала на лету. В ее движениях появилась уверенность, словно руки сами вспоминали то, что напрочь забыла голова.
Этот эпизод стал переломным. Харальд начал привлекать Марию к другим делам. Она помогала ему чинить сети, перебирать снасти, носить дрова. Работа на свежем воздухе шла ей на пользу. Женщина окрепла, ее щеки зарумянились, а в глазах, хоть и не исчезла тень былой растерянности, появился живой интерес к окружающему миру.
Жизнь в норвежской глубинке, суровая и незамысловатая, оказалась для нее лучшим лекарством. Здесь не нужно было вспоминать сложное прошлое, чтобы решать сложные задачи настоящего. Требовалось лишь выполнять простые, понятные вещи: топить печь, готовить еду, наводить порядок в доме и во дворе. И этот ежедневный, повторяющийся ритуал, эта связь с землей и морем, давали доктору Званцевой опору, которой она внезапно лишилась, едва не захлебнувшись в ледяном море.
Она полюбила тишину этих мест, нарушаемую лишь криками чаек и плеском волн. Сидеть на крыльце, закутавшись в теплый плед, и смотреть, как туман сползает с гор во фьорд. Мария не знала, видела ли она что-то подобное раньше, но эта первозданная, строгая красота находила отклик в ее душе. Память к ней по-прежнему не возвращалась. Иногда по ночам ей снились обрывки каких-то образов, неясные лица, незнакомые места, но, просыпаясь, она не могла удержать их, и они таяли, как утренний туман.
Ленора перестала расспрашивать о прошлом, понимая, что это лишь причиняет ей боль. Вместо этого говорила о настоящем и будущем. О ребенке, который скоро должен был появиться на свет, – да, когда Мария окрепла, хозяйка дома сказала ей о беременности. Незнакомка сильно удивилась, потом расплакалась, после стала робко улыбаться, а дальше понемногу привыкать к новому статусу.
Они вместе готовили приданное для малыша. Ленора достала со старого сундука крошечные вещи, из которых выросли ее собственные дети, Мария их постирала, заштопала и выгладила. Она с нежностью перебирала маленькие распашонки и чепчики, и на ее лице всякий раз появлялось выражение умиротворения и тихого счастья.
Доктор Званцева все еще не знала, кто она и откуда. Но теперь у нее был дом и рядом люди, которые заботились о ней безо всяких условий. Простая, понятная жизнь, наполненная ежедневным трудом, и будущее – маленькая жизнь внутри, которая связывала с этим миром крепче любых воспоминаний. На каменистой почве норвежского фьорда, куда Марию выбросило по воле жестокого преступника, она начала понемногу пускать корни.
***
Ощущение вопиющей неправильности происходящего не покидало Данилу Берегового. Беспорядок в доме Ларса, человека, по слухам, замкнутого и нелюдимого, но наверняка ценящего свой скромный быт, выглядел слишком нарочитым. Словно кто-то неумело пытался инсценировать ограбление, но перестарался, создав театральный хаос. Данила двинулся дальше, взглядом методично обшаривая каждый угол. Он остро осознавал, что каждая минута, проведенная здесь, увеличивает риск, но интуиция, отточенная годами врачебной практики, подсказывала, что он на верном пути к разгадке исчезновения жены.
В доме ничего интересного не оказалось. Тогда внимание врача привлек приземистый сарай, стоявший чуть поодаль. Данила выбрался через окно и двинулся к нему. Дверь была приоткрыта и тихо поскрипывала на ветру, словно зазывая внутрь. Сердце Данилы тревожно екнуло. Он осторожно толкнул тяжелую деревянную дверь и замер на пороге. В нос ударил запах сырой земли, машинного масла и… чего-то еще.
В полумраке сарая, где на стенах висели рыбацкие снасти и инструменты, доктор Береговой увидел тело. Возле массивного верстака, неестественно вывернув голову, на полу лежал мужчина. Судя по описанию – Ларс. Данила опустился, проверил на всякий случай пульс. Бесполезно. Тело было холодным. На первый взгляд, все выглядело как трагическая случайность: мужчина, очевидно, поскользнулся на промасленном полу, упал и ударился виском о чугунные тиски, возвышающиеся на краю верстака. Темная, запекшаяся кровь на металле и на полу подтверждала эту версию.
Но Данила был врачом. Он присел на корточки рядом с телом, стараясь ни к чему не прикасаться. Что-то не сходилось. Положение тела, характер раны... Он слишком хорошо знал, как выглядят травмы от падения. Здесь же было что-то неуловимо иное. Пока его мозг лихорадочно анализировал увиденное, до его слуха донесся нарастающий вой сирены.
Не успел он подняться на ноги, как в дверях сарая выросли две фигуры в полицейской форме. Их лица были напряжены, а руки лежали на кобурах. Увидели Данилу, стоящего рядом с трупом. Их взгляды мгновенно стали жесткими и подозрительными.
– Hva gjør du her? (Что вы здесь делаете?) – резко бросил один из них.
Данила медленно поднял руки, показывая, что не вооружен. Попытался на ломаном английском объяснить, что он муж пропавшей Марии Званцевой и искал Ларса, чтобы задать ему вопросы, но его сбивчивая речь звучала неубедительно. Для полицейских картина была предельно ясна: незнакомец, незаконно проникший в чужой дом, и труп хозяина с пробитой головой.
Слова доктора потонули в резких командах. Через мгновение Данила уже стоял лицом к стене сарая, ощущая холод наручников на своих запястьях. Все его протесты и попытки объяснить ситуацию проигнорировали. Обвинение было брошено ему в лицо, холодное и безапелляционное, как удар молота: убийство. Тиски норвежского правосудия сомкнулись, и Данила Береговой, приехавший в эту страну в поисках жены, оказался в самом центре кошмара, из которого, казалось, теперь не было выхода.