Часть 9. Глава 86
Скрежет металла, визг тормозов и оглушающий удар – последнее, что сохранилось в памяти Сухого перед тем, как мир утонул во тьме. Теперь же реальность возвращалась медленно, неохотно, словно просачиваясь сквозь толщу ваты. Первым был звук – монотонное, ритмичное пиканье, назойливое, как капающий кран. Затем пришел свет, яркий и безжалостный, заставивший плотнее смежить веки. И, наконец, боль. Тупая, глубокая, она гнездилась где-то в груди и животе, отзываясь на каждое механическое вдувание воздуха в легкие. Он попытался вздохнуть сам, но что-то инородное в горле вызвало приступ удушья и паники. Трубка. Он интубирован.
Сухой заставил себя открыть глаза. Белый потолок, мятные стены. Справа от него – стойка с капельницами, от которой к его рукам тянулись прозрачные трубки. Слева – прикроватный монитор, тот самый источник мерного писка, на экране которого зелёной змейкой извивалась линия его сердечного ритма. Он был опутан проводами, как муха в паутине. Попытка дернуться, приподнять голову, обернулась лишь новой волной боли и осознанием полного бессилия. Тело, некогда бывшее идеальным инструментом, смертоносным оружием, теперь превратилось в беспомощный кусок мяса, целиком зависящий от милосердия медперсонала и гудящей аппаратуры.
Он перевел взгляд дальше и замер. На соседней койке, в таком же плетении проводов и трубок, лежал человек. Лицо его было бледным, с синевой под глазами, но даже в этом состоянии Сухой узнал его мгновенно. Никита Гранин. Его цель. Мужчина, которого должен был ликвидировать по приказу Бурана, переданному через бывшего полицейского подполковника Савина. Ирония судьбы была настолько жестокой, настолько абсурдной, что киллеру захотелось рассмеяться, но из горла вырвался лишь хриплый, клокочущий звук, заглушенный трубкой вентилятора.
В голове вспышками замелькали обрывки воспоминаний. Вот он несется по шоссе, боль в груди от удара Зверя становится невыносимой. Вот фары встречной машины слепят глаза, руль выскальзывает из ослабевших рук. Авария. Значит, его нашли на обочине. Без сознания, без документов. Неизвестный, пострадавший в ДТП. Ну, а почему здесь Гранин, и так понятно, – его, Сухого, рук дело. Их обоих привезли сюда, в ближайшую больницу, и, не разобравшись, кто есть кто (да и при всём желании не смогли бы), положили в одну палату интенсивной терапии.
Киллер закрыл глаза, пытаясь совладать с поднявшейся внутри катавасией чувств. Ярость, досада, недоумение – все смешалось с какой-то новой, незнакомой эмоцией. Усталостью. Не просто физической, а всепоглощающей, экзистенциальной. Сколько лет он жил так? Постоянные переезды, фальшивые имена, чужие жизни, которые он обрывал, не задумываясь. Был винтиком в механизме, идеальным исполнителем, никогда не задающим вопросов. Но сейчас, лежа на больничной койке, беспомощный и сломанный, впервые спросил себя: зачем? Ради чего все это? Деньги? Их было достаточно, чтобы исчезнуть, затеряться. Но он продолжал. Почему? Привычка? Или страх перед заказчиками? Перед тем же Савиным, например? Но Сухой плевать на него хотел. Подумаешь, цепной пёс криминального авторитета, и только.
Мысли текли вязко, путались, прерывались вспышками боли. Он вспомнил свой сгоревший дом, который сам же и поджег, снося мосты в прошлое. Он хотел залечь на дно, исчезнуть. И вот, пожалуйста. Лежит на дне, глубже некуда. Рядом со своей целью, которая теперь была не мишенью, а таким же соседом по несчастью. Внезапно вся его прошлая жизнь показалась ему бессмысленной, пустой и до одури надоевшей. Пережитый околосмертный опыт, балансирование на грани обнажило всю тщетность его существования. Он устал убивать, скрываться, быть Сухим, – человеком без имени и фамилии, с одним погонялом. «Сдохну, так и знать не будут, что на могильной табличке написать», – усмехнулся он про себя.
В палате пахло лекарствами и стерильностью – запах, который Сухой ненавидел с детства, с тех пор как мать, работавшая медсестрой, приносила его домой на своей одежде. Он всегда ассоциировался с болью, болезнью и безысходностью. Сейчас сам был погружен в него с головой, и это лишь усиливало ощущение тотальной ловушки. Дни сливались в один бесконечный, тягучий кошмар, состоящий из процедур, уколов и безмолвного созерцания своего врага на соседней койке. Гранин все еще был без сознания, и его неподвижность, его зависимость от аппаратов жизнеобеспечения странным образом роднила их. Два сломанных тела, две искалеченные судьбы, выброшенные на один берег безжалостным штормом.
Сухой пытался анализировать ситуацию, но мысли путались, а концентрация ускользала, как песок сквозь пальцы. Савин. Что предпримет он, когда поймет, что его лучший исполнитель исчез? Начнет поиски? Скорее всего. И рано или поздно его люди выйдут на эту больницу. Что тогда? Либо уберут как ненужного свидетеля, либо, если повезет, попытаются вытащить. Но даже в этом случае его ждет незавидная участь. Проваленное задание, уничтоженные «члены коллектива» (бандиты, если говорить по-простому) – в криминальном мире такое не прощают.
А Гранин? Если люди Савина найдут их здесь, то закончат начатое прямо в палате, не обращая внимания на медработников. Эта мысль заставила что-то внутри Сухого неприятно сжаться. Раньше он бы не испытал ничего, кроме холодного удовлетворения от выполненной работы. Но сейчас, глядя на бледное, беззащитное лицо «объекта», чувствовал лишь горечь и отвращение к самому себе.
В один из таких дней, когда серое небо за окном плакало мелким, нудным дождем, дверь палаты тихо скрипнула. Сухой, погруженный в свои мрачные думы, не сразу обратил на это внимание. Но когда до его слуха донесся знакомый, почти забытый голос, вздрогнул всем телом, насколько это позволяли трубки и провода.
– Никита... Милый, ты меня слышишь?
Этот голос он узнал бы из тысячи. Лариса Байкалова. Девушка, с которой он недавно познакомился, оставившая в его памяти и душе очень приятный, мягкий след. Милая, очень красивая, классическая питерская интеллигентка, – такой она представлялась Сухому, и он бы мог, наверное, навести о ней справки, собрать целое досье, чтобы узнать получше, но делать этого не стал. Слишком неприятные ассоциации: те, на кого киллер собирал информацию, всегда рано умирали.
Лариса стояла у кровати Гранина, спиной к Сухому, и ее тонкая фигура в элегантном пальто казалась хрупкой и беззащитной. Она осторожно коснулась руки больного, и в этом простом жесте было столько нежности, столько отчаяния, что у Сухого перехватило дыхание. Он не видел ее после того, как они расстались в дачном посёлке, но в его памяти осталась такой же – с каштановыми волосами, собранными в тугой узел на затылке, и гордой осанкой.
Байкалова что-то тихо говорила Гранину, ее голос дрожал, срывался. Она рассказывала ему о каких-то мелочах, о погоде, о новостях, словно пыталась своим голосом и даже просто присутствием вытащить его из бездны бессознательного состояния. Сухой лежал, не смея пошевелиться, боясь выдать себя. Он был для нее всего случайным знакомым, предложившим свою помощь, не более. Что она почувствует, если увидит его здесь, в таком состоянии, рядом с человеком, который, очевидно, ей очень дорог?
Время для киллера остановилось. Он смотрел на Ларису, и в душе поднималась волна воспоминаний. Улыбка, голос, мимика и жесты… Девушка, словно почувствовав посторонний взгляд, медленно обернулась. Ее глаза, полные слез, скользнули по палате и остановились на Сухом. На мгновение в них отразилось лишь недоумение, но потом она ахнула, прижав руку ко рту, и отшатнулась назад, словно увидела привидение. Ее сумочка выскользнула из ослабевших пальцев и с глухим стуком упала на пол.
– Тимур? – ее голос был едва слышен, но в оглушающей тишине палаты он прозвучал как выстрел. Тимур. Имя, которое он не слышал целую вечность. Имя, которое принадлежало другому человеку, – тому, кем он был до того, как стал Сухим.
Она сделала несколько неуверенных шагов к его кровати, ее взгляд был прикован к его лицу, к торчащим из мужского тела к трубкам, к пропитавшимся кровью бинтам.
– Что... что вами случилось? Как вы здесь оказались?
Сухой открыл рот, чтобы ответить, но из горла вырвался лишь сиплый хрип. Он попытался соврать, придумать какую-то правдоподобную историю про аварию на скользкой дороге, про то, как просто слишком быстро ехал и не справился с управлением. Но глядя в ее испуганные, полные боли глаза, понял, что любая ложь будет звучать фальшиво и неубедительно. В этот момент, впервые за долгие годы, ему захотелось сказать правду. Рассказать все. О своей жизни, о Савине, о том, почему оказался здесь. Но он не мог. Не имел права втягивать ее в этот кошмар. Да и эта трубка в горле…
Лариса, преодолев первый шок, подошла ближе и опустилась на стул у кровати Сухого. Её глаза, цвета горького шоколада, остановились на нём с лёгким недоумением – не столько из-за его состояния, сколько от странного ощущения: я его где-то видела.
– Вы… тот самый, – наконец произнесла Байкалова, и в голосе не было ни горечи, ни ностальгии – лишь осторожная вежливость. – Кто помог мне с колесом на трассе? Примерно пару недель назад?
Сухой не мог ответить. Трубка в горле не давала ни звука. Он лишь смотрел на неё – напряжённо, почти настороженно. Девушка поняла.
– Вы не можете говорить? – спросила тихо.
Он медленно сомкнул веки.
– Давайте так: если я угадаю – моргните один раз, медленно. Если нет – два раза быстро. Хорошо?
Ещё одно медленное моргание. Да.
– Спасибо, что тогда остановились, – сказала она, и в её голосе прозвучала искренняя благодарность. – Я бы так и стояла до… не знаю сколько. А потом – это? – она кивнула на его подключённое к мониторам тело. – ДТП?
Медленное моргание. Да.
– Скользкая дорога?
Да.
– И вы не справились с управлением?
Он снова моргнул – да, хотя внутри всё сжалось: «Если бы ты знала…»
Байкалова посмотрела на Сухого с сочувствием – простым, человеческим. Не из прошлого, не из жалости, а просто потому, что видела страдание Гранина, во много раз хуже.
– Боже… какой ужас, – прошептала она и, будто по привычке, потянулась к его плечу, но вовремя одумалась, заметив провода. Всё же кончики пальцев едва коснулись его руки – осторожно, почти невесомо. Для Сухого это прикосновение стало поразительным. Он забыл, каково это – когда женщина тебя касается без цели заработать денег своим телом.
Лариса перевела взгляд на соседнюю койку. Лицо её потемнело.
– Это Никита, – сказала она тихо. – Никита Гранин. Мой жених. Мы должны были пожениться через месяц.
Сухой не моргнул. Не потому что не слышал – а потому что внутри всё оборвалось. Жених. Монитор рядом с ним резко пискнул – сердце сбилось с ритма. Лариса встревоженно посмотрела на экран, потом на него.
– Он тоже попал в аварию, – продолжила она, не замечая, как глубоко это ранит его. –Врачи говорят – черепно-мозговая травма, переломы… Прогнозов не дают.
Сухой слушал. В палату вошла медсестра, на левой стороне груди которой виднелся бейджик с надписью: «Светлана Берёзка». «Красивая фамилия, забавная», – подумал киллер.
– Посетителям пора, – сказала та мягко, но твёрдо.
Лариса кивнула, бросила взгляд на Гранина, потом на Сухого.
– Я приду завтра, – сказала она, и в её словах не было двойного смысла – только доброта к двум пострадавшим.
Когда дверь закрылась, Сухой остался один.
Лариса и Гранин. Жених и невеста.
А он – человек, которому приказали убить Гранина.
Ирония ударила с такой силой, что боль в груди показалась ничтожной. Он чуть не убил будущего мужа женщины, которая ему так понравилась. Но теперь стало понятно, как Савин его отследил. Видимо, организовал наблюдение за Граниным, узнал, что она встречается с Граниным, и решил ее тоже проверить. В какой-то момент его соглядатаи заметили рядом Сухого, доложили бывшему подполковнику…
Киллеру стало тревожно. Если всё так, как он думает, то люди Савина скоро окажутся здесь. Значит, нужно исчезнуть как можно скорее. Но как? Он прикован к постели, слаб, безоружен. Бежать – бесполезно. Остаться – еще хуже. Сухой закрыл глаза. Перед внутренним взором вновь возникло лицо Байкаловой… И вдруг понял: у него появилась новая цель. Не убивать. Выжить – чтобы защитить её. Ведь если Буран нацелился на Гранина, то и Ларису могут уничтожить! От этой мысли киллеру стало тревожно. Но ничего иного не оставалось, как терпеть и ждать.
Прошла неделя. Сухой медленно, мучительно медленно шёл на поправку. Трубку из горла убрали, дренажные трубки из груди тоже. Он уже мог сидеть, опираясь на подушки, и даже делать несколько шагов по палате, держась за спинку кровати. Боль не ушла, но стала фоном – терпимой, привычной.
Лариса приходила почти каждый день. Садилась между двумя койками и говорила, переводя взгляд с одного на другого. Гранин по-прежнему оставался в коме. Байкалова читала ему вслух, рассказывала новости, гладила руку. Потом поворачивалась к Сухому, и они «беседовали». Киллер пока не мог говорить, даже без трубки, – врачи запретили. Лариса задавала вопросы. Он отвечал морганиями. Иногда – кивком. Постепенно они выработали простой язык: «да», «нет», «не знаю», «спасибо».
Киллер придерживался легенды: авария, скользкая дорога, потеря управления. Лариса приносила еду из дома – тёплую, пахнущую уютом. После больничных блюд это казалось чудом. И каждый раз, прежде чем уйти, спрашивала:
– Вам удобно?
Он моргал – да. Байкалова сообщала, когда придёт, и покидала палату. Сухой знал: эта хрупкая идиллия не продлится. Он – бомба с тикающим таймером. Люди Савина уже наверняка ищут. Рано или поздно найдут его здесь. Тогда тишину этой палаты разорвут выстрелы. «Мне нужно оружие», – подумал Сухой.
Однажды ночью, когда больница погрузилась в сон, киллер, превозмогая боль, поднялся с кровати. Бесшумно, как тень, проскользнул по коридору к посту дежурной медсестры. Женщина спала, уронив голову на стол. На столе лежал журнал учета больных и связка ключей. Сухой осторожно взял ее и так же бесшумно вернулся в палату. Один из ключей подошел к шкафчику, где хранились личные вещи пациентов. В своих вещах он нашел то, что искал – мобильный телефон, поставленный на беззвучный режим. Батарея была почти разряжена, но на один звонок должно было хватить.
Он набрал номер, который знал наизусть. Тот, который не использовал много лет. Он принадлежал человеку, обязанному киллеру жизнью.
– Да, – раздался в трубке сонный, недовольный голос.
– Здравствуй, Крот, – прошептал Сухой.
На том конце провода наступила тишина. Потом раздался испуганный, недоверчивый шепот:
– Сухой? Ты... ты жив?
– Пока да, – ответил киллер. – Мне нужна твоя помощь.
Он быстро, сжато изложил ситуацию, опустив подробности, касающиеся Ларисы. Сказал, что попал в аварию, что лежит в больнице, и что его ищут люди Бурана.
– Мне нужно оружие, деньги и чистые документы, – закончил Сухой. – И как можно быстрее.
Крот молчал несколько секунд, переваривая информацию.
– Это очень рискованно, братан, – наконец сказал он. – Если Буран узнает, что я тебе помогаю, он с меня шкуру спустит.
– Ты мне должен, – жестко напомнил Сухой. – Я спас тебя, когда ты провалил задание в Стамбуле. Настала очередь платить по счетам.
Крот снова замолчал. Сухой слышал его тяжелое дыхание в трубке.
– Хорошо, – наконец сдался он. – Где ты?
Сухой назвал больницу и номер палаты.
– Послезавтра утром к тебе придет человек. Он принесет все, что нужно. Пароль – «Стамбул».
– Спасибо, – сказал Сухой и отключился.