Часть 9. Глава 85
Доктор Лебедев вернул записку дочери пациентки и, не позволяя эмоциям вырываться наружу, сказал спокойно:
– Диана, контролируй монитор и давление. Я выведу у неё проходимость дыхательных путей и начну поддерживать циркуляцию.
– Как же она так могла… – дочь сжала кулаки, голос дрогнул. – Что же это за люди, которые могут так нагло выжимать из стариков всё, что у них осталось?!
– Те, кто творит такое – нелюди, – отрезал Валерий. – Всё, тишина. Не мешайте.
Медики работали, и в комнате наступило состояние, которое можно назвать только одним словом – борьба. Ручной насос, контроль сатурации, вливания. В какой-то момент дыхание пострадавшей стало выравниваться, прошло судорожное движение пальцев. Сердце на мониторе сначала подпрыгнуло, начало биться ровнее. Её глаза открылись – сначала блеклые и чужие, потом медленно фокусирующиеся на потолке, как будто возвращающиеся из тумана.
Дочь бросилась к умирающей и обняла её так, будто хочет удержать тело на этой стороне жизни силой своих рук. Слёзы текли беззвучно. Валерий устало посмотрел в окно на зарождающийся там свет нового дня и сказал тихо:
– Жизнь иногда возвращается, но вопросы остаются. Ладно, пусть теперь с этим полиция разбирается. Они скоро приедут.
Усилия врачей сработали. Женщина пришла в себя. Первые слова, брошенные в полусне к тем, кто вытащил её с того света, прозвучали, словно вопрос и упрёк одновременно:
– Зачем… зачем вы меня спасли?.. – по щекам текли слёзы – смесь стыда, смятения и отвращения к самой мысли жить дальше. Слова звучали будто сквозь вой: виновата, обманута, унижена.
– Мы сделали своё дело, – тихо ответил Валерий, ровно и твёрдо. – А ваша работа – жить. Ради дочери.
После её госпитализировали в реанимацию: состояние стабилизировали, но наблюдение требовалось – и медицинское, и психологическое. Было ясно: не только лёгкие и кровь пострадали от асфиксии, но и душа – та часть, что держит человека в мире.
Когда медики выходили из отделения неотложной помощи, небо стало еще светлее. Город, не знавший ночных подробностей крохотных трагедий, лениво пробуждался: трамвайный звон, запах свежесваренного кофе, открывающиеся магазины. Доктор Лебедев, глубоко дыша влажным воздухом, вдруг подумал, что хочет теперь лишь одного: оказаться отсюда подальше. Где-нибудь в тихом спокойном месте, где нет ни депутатов, бьющих жён почти до смерти, ни малолетних гонщиков, ни мошенников…
После короткой передышки поступил новый вызов, и на этот раз он обещал быть не драмой, а фарсом. Диспетчер сообщила, что «Скорую» вызвал прораб со стройки. «Не с той, с другой, вы там еще не были», – предупредила, вспомнив о недавнем трагическом случае. «Рабочий, весь чешется».
У строительного вагончика собралась разношерстная компания, – человек двадцать строителей, ради такого случая побросавших работу: кто-то скромно улыбался, кто-то прятал в кулак желание посмеяться. Доктор Лебедев сразу догадался, что они собрались посмотреть на представление, и нужно сделать так, чтобы трагедия не превратилась в фарс. Валерий шепнул прорабу, и тот заорал зычно:
– Ну, чего столпились?! Тут вам не цирк! Возвращайтесь на объект!
В бытовке на продавленном диванчике, видимо привезённом кем-то из дома, сидел в одних трусах мужчина лет сорока, весь в багровых полосах. Во время осмотра, попросив пациента встать, доктор Лебедев удивился: полосы спереди, спина же от них совершенно свободна. Мужчина в это время шатался, кашлял, глаза покраснели, дыхание стало прерывистым.
– Аллергия? – осторожно спросила Диана.
– Не похоже, – ответил доктор Лебедев, и в его голосе слышалось, что он уже мысленно распутывает этот клубок. – Локализация слишком странная, да и картина не вяжется с типичными реакциями.
Медик начал сбор анамнеза. Сначала пациент лепетал что-то про «само появилось», но под мягким, настойчивым нажимом Лебедева, подкреплённым обещанием сохранить ему работу, раскололся. История оказалась нелепа и по-детски проста. Вчера вечером рабочие спорили, кто осмелится ради ящика пива натереться (в буквальном смысле) стекловатой – мол, если так сделать один раз, потом никакая жара будет не страшна, и есть прецеденты, – метод «стопроцентно рабочий, его в Средней Азии давно применяют».
Сначала все отнекивались; потом нашёлся «герой», согласившийся ради славы и халявного пива. Взял рулон утеплителя и, отрывая от него куски, принялся втирать в кожу. Сначала ему было щекотно, потом всё перешло в невыносимый зуд. Горячий душ, который принял, лишь открыл поры и затолкал микроскопические иглы ещё глубже. Ночь превратилась в пытку, а утром рабочий, едва приступив к смене, не выдержав, попросил помощи.
Осмотр показал, что беда серьёзнее, чем шутка: глаза воспалены, на склерах – точечные кровоизлияния, начались приступы кашля, и дыхание стало шумным – признаки ингаляционной травмы. Горячая вода сделала только хуже – частицы из стекловолокна оказались в дыхательных путях и на слизистых.
– Он не просто натёрся, – сказал Валерий, глядя на Диану. – Он сильно надышался.
Действовали быстро и по делу: промывание глаз, аспирация дыхательных путей, ввод антигистаминного, бронхорасширяющего и противовоспалительного препаратов. Пациента несколько минут спустя уложили в машину «Скорой».
– Куда вы его? – спросил прораб.
– В клинику Земского, в терапию, на долгосрочное наблюдение и лечение. Последствия уколов стекловолокна – не шутка; придётся лечить кору и слизистые, бороться с инфекцией и восстанавливать функции дыхания, – коротко пояснил Лебедев.
Рабочие, снова собравшиеся поглазеть, но теперь пристыженные, молчали. Их взгляды были другими – как у людей, кто понял, как шутка кончается болью. Медики забрались в салон, закрыли дверь, «неотложка» поехала. Только здесь Валерий позволил себе короткую усмешку, довольно горькую:
– Герой на ящик пива, – затем добавил. – Будут ещё такие эпизоды, Диана, уж поверь. Есть же поговорка «на халяву уксус сладкий». Представляешь, есть те, кто в это верит.
Пока ехали, Лебедев поймал на себе задумчивый взгляд студентки.
– Что, Диана? Опять пытаешься постичь глубины человеческой глупости?
– Я пытаюсь понять, – тихо ответила она, – что заставляет людей совершать такие поступки. Двое парней убивают друг друга из-за девушки. Женщина пытается лишить себя жизни из-за денег. Этот мужчина истязает себя ради ящика пива. Где у них всех кнопка «стоп»? Где инстинкт самосохранения?
Доктор Лебедев горько усмехнулся.
– У кого-то эта кнопка залипает, у кого-то ее срывает напрочь, а у кого-то ее, похоже, и не было никогда. Наша работа, Диана, – это каждый день иметь дело с последствиями таких вот «сломанных кнопок». Мы не можем их починить. Мы можем только попытаться убрать тот бардак, который они после себя оставляют. Он замолчал, а потом добавил, уже тише, словно для себя: – Главное, чтобы своя кнопка не сломалась.
Диана посмотрела на его уставший профиль. На человека, который каждый день ходит по канату над пропастью человеческого горя и глупости. На врача, которого она вчера защитила, пожертвовав, возможно, своим будущим. И впервые за эту бесконечную смену практикантка почувствовала не ужас и не растерянность, а спокойную, тихую уверенность. Она сделала правильный выбор. Ее место здесь, рядом с ним. На том канате. Потому что кто-то должен страховать Валерия, когда он сам однажды забудет посмотреть себе под ноги.
Валерий, заметив бледность и напряженность Дианы, нарушил молчание:
– Ты чего такая? Опять из-за вчерашнего?
Диана вздрогнула и перевела на него испуганный взгляд.
– Нет, то есть, да… И не только.
Она колебалась, не зная, стоит ли втягивать Лебедева в свои проблемы, но его спокойный, чуть усталый голос располагал к доверию.
– Нора Леонидовна… Она требовала, чтобы я собирала на тебя компромат. Я отказалась, и теперь она угрожает, что завалит мне практику и вообще сделает так, что меня отчислят из университета.
Валерий тяжело вздохнул. Он и сам был на грани. История с женой депутата Черняховского не закончилась. Слушая девушку, врач понял, что они оба оказались в одной лодке, зажатые между молотом и наковальней. С одной стороны – мстительный и всесильный депутат, с другой – амбициозная и беспринципная и.о. главврача, готовая на все ради своей карьеры.
– Значит, Мороз решила сыграть по-крупному, – глухо произнес Валерий. – Не переживай, что-нибудь придумаем. Не дадим ей тебя отчислить.
Но в его голосе не было прежней уверенности. Он чувствовал себя загнанным в угол. Профессиональное выгорание, которое все чаще ощущал в последнее время, усугублялось чувством бессилия перед системой. Спасал жизни, но оказался беззащитен перед лицом власти и интриг. Мысли путались, снижалась концентрация, и Валерий боялся, что это может привести к врачебной ошибке.
Под конец смены, ближе к полудню, по клинике имени Земского пробежал невероятный слух: Нора Леонидовна Мороз отправлена в отставку, назначен новый главный врач.
– Кто?! – резко поднял голову Лебедев, когда слова эти донёс до него администратор Достоевский, всегда знающий всё раньше других.
Фёдор Иванович широко улыбнулся, сверкая ярко начищенным самоваром, и торжественно объявил:
– Наша всеми любимая Эллина Родионовна Печерская!
Диана, стоявшая рядом, удивлённо распахнула глаза:
– Та самая Печерская? Заведующая неотложкой?
– Она самая, – подтвердил Достоевский, и, довольный произведённым эффектом, удалился.
Доктор Лебедев замер. В груди что-то дрогнуло, будто невидимая пружина, давно сжавшаяся от усталости и цинизма, вдруг распрямилась. Имя Печерской оживило в памяти целую галерею образов. Быстрая, решительная, с ясным умом и открытой улыбкой. Всегда говорит прямо, без дипломатических хитростей и «подковёрных игр». Весь персонал отделения, за исключением очень немногих, ее обожает. Пациенты доверяю. Её авторитет держится не на страхе, как у Мороз, а на уважении.
Валерий сам когда-то был ею по-мужски очарован, тайно и безнадёжно. Долгие ночные дежурства, редкие минуты тишины между приёмом пациентов, – всё это рождало в нём опасную мечту: вот бы… Но Печерская выбрала другого. Командир атомного подводного крейсера, человек-легенда, настоящий герой. Лебедев тогда смирился. Спрятал чувства глубже, под слои работы и иронии.
И вот теперь она уже не как просто прямой руководитель, а главный врач.
– Ты чего такой? – тихо спросила Диана, заметив, как Валерий вдруг оживился, будто в нём вспыхнул новый огонёк.
– Так, – ответил он, слишком быстро отворачиваясь к столу с бланками. – Просто новости хорошие.
На самом деле в голове его роились мысли. Может быть, теперь всё изменится? Может, с её приходом он сможет продвинуться дальше, занять место, к которому шёл столько лет? С Мороз это было невозможно: та держала всё железной хваткой, не терпела конкурентов и гасила любую инициативу. Но с Печерской… С ней у него появлялся шанс. Правда, особенного авторитета в ее глазах Валерий не заслужил, но…
Через пару часов слух подтвердился официально. В актовом зале собрали весь персонал: от заместителей с завотделениями до санитарок и слесарей с электриками. Люди гудели, переглядывались, кто-то даже вытащил телефон, чтобы тайком снять происходящее.
На трибуну поднялась сама Эллина Родионовна. Всё та же – красивая, собранная, с тем особым внутренним светом, который не старит, а делает человека только сильнее. Её взгляд был прямой, голос твёрдый и одновременно тёплый:
– Дорогие коллеги, – начала она, – я пришла не ломать, а строить. Мы все знаем, как тяжела наша работа. И моя цель – сделать так, чтобы вам стало легче дышать и трудиться. Чтобы не бумажки решали, а люди. Чтобы каждый из вас чувствовал: его труд нужен и ценен.
В зале повисла тишина. Люди слушали, задержав дыхание. После тяжёлых месяцев при Мороз и, может, чуть полегче лет при Вежновце слова Эллины Родионовны звучали, как глоток свежего воздуха.
Лебедев смотрел на неё и чувствовал, как в нём рождается странное, забытое чувство – не восторг даже, а уверенность, что всё ещё может быть иначе. Что не цинизм высшая форма существования, и что у врачебного дела есть будущее, если у его руля такие, как она.
После собрания коридоры гудели, как улей. Кто-то радовался, кто-то осторожно сомневался, но настроение было другое – живое, приподнятое.
– Поразительно! – шепнула Диана, счастливая тем, что Мороз ей теперь абсолютно не страшна. – Как её слушали! Даже старые ворчуны сидели, будто школьники на уроке.
– Видел, – коротко кивнул Лебедев.
Он вдруг поймал себя на том, что улыбается. Впереди открывалась новая глава – и для клиники, и для него самого. Может, это его шанс не только для карьерного рывка, но и для того, чтобы снова почувствовать вкус жизни. Если бы только не Черняховский.