Дарья Десса. "Игра на повышение". Роман
Глава 20
Возвращаемся к нашему столику, как порядочные люди, но, как назло, мир решил подкинуть ещё один аттракцион, будто сговорившись испытать наше терпение. Стоило сделать первые шаги – и откуда-то сбоку, словно по заранее выверенной траектории, к нам навстречу попёрлась Люсенька, секретарша Колобка, в своём фирменном стиле – с нарисованной на нетрезвом лице драмой, достойной колхозной театральной сцены.
Эта женщина к тому моменту уже возвела себя на пьедестал позора, и он был виден издалека. Поняв, что сегодняшняя ночь не принесёт ей трофеев в виде Романа Орловского (а как иначе, если она собственными глазами видела, как он со мной танцует – всё, шах и мат!), она с каким-то маниакальным упорством налегла на водку. Казалось, она не просто пьёт, а тренируется к несуществующему чемпионату России по корпоративному алкоголизму. Я даже мысленно нарисовала её триумф: золотая медаль, на которой выгравировано – «Людмила, чемпионка по всасыванию этилового спирта», а вокруг толпа восхищённых зрителей, аплодирующих её стойкости.
Алкоголь действовал на неё не как яд, а как топливо для космического шаттла: он вышвырнул её в параллельную реальность, где трезвость, стыд и чувство равновесия остались в прошлом. Она шагала, словно на палубе корабля в десятибалльный шторм, кренясь то вправо, то влево, цепляясь за плечи случайных гостей. Её хихиканье разносилось по залу, а французские «миль пардон» и «экскьюзе муа» звучали так, будто она выучила их, жуя дешёвые жвачки с вкладышами из девяностых. Каждое слово сопровождалось театральным взмахом руки, поскольку она играла в постановке для одного зрителя – самой себя.
И вот момент истины: наши маршруты пересеклись, как в дешёвом ромкоме. Люсенька, в своей пьяной грации, зацепилась каблуком за ножку стула и – о, господи! – начался её эпический полёт, достойный замедленной съёмки в голливудском блокбастере.
Картина стоила миллиона: глаза – два раскалённых фонаря, красные изнутри от лопнувших сосудов, чёрные снаружи от размазанной туши, которая стекала по щекам, напоминая авангардную живопись. Рот открыт в пафосном вдохе, губы с обглоданной помадой вытянулись в трагический овал. Руки раскинуты в стороны, словно она вознамерилась обнять не только Землю и Луну, но и весь Млечный Путь.
Время замедлилось, как в кино. Я успела подумать: «Вот он, шедевр века! Это надо запечатлеть!» Жаль только, что не успела вытащить смартфон. Прямо перед её носом возвышался стол – гордый, уставленный яствами: оливье, мясные нарезки, селёдка под шубой, торт «Прага» с блестящей шоколадной глазурью, смотревшийся среди остальных блюд инородным телом.
Я уже представила вторую часть этой трагикомедии: «Вторжение сального в жирное». Мордахой в оливье, тушь в селёдке, ногти с ромашками в холодце – да это же готовая инсталляция для Третьяковки! Я бы не то что двадцать тысяч, я бы ползарплаты отдала, чтобы увидеть, как всё это великолепие смешивается на её размалёванном лице, превращая Люсеньку в ходячий натюрморт.
Но – увы и ах! – судьба-злодейка сыграла против меня. Роман, будто герой немого кино, вынырнул вперёд с ловкостью каскадёра и поймал её на руки. Весь зал ахнул, а я мысленно застонала, как от удара под дых. Такой шанс пропал! Такой кадр для вечной памяти!
Люсенька издала звук – нечто среднее между жалобным «мр-р-р» кошки, на которую наступили в темноте, и утробным «вяк» раненого зверя. Потом, моментально очнувшись, вцепилась в пиджак Орловского своими когтями-одуванчиками, будто боялась, что её сейчас унесёт ветром. И зашептала, запинаясь:
– Артр… ртр… уршик… вы мой шпашитель… Я вам так бл… бл… благодарна!..
От неё шёл такой аромат, что можно было упасть без единой капли алкоголя: убойная смесь перегара, дешёвых духов с ноткой жасмина и пота, сбитого в сладковатый, удушливый туман. Даже воздух в зале, казалось, стал гуще от этого букета.
Роман держал её, как мешок картошки в блёстках, с невозмутимым лицом, а она смотрела на него снизу вверх глазами преданной болонки, готовой вот-вот завыть от восторга. Честно, мне стало физически неловко за этот спектакль – я почти ждала, что она сейчас начнёт лизать ему руки или подвывать серенаду.
Не выдержала, отвернулась и поплелась к своему столику, чувствуя, как внутри закипает смесь раздражения и разочарования. Но вечер на этом не закончился: зал, словно почуяв финал, начал медленно вымирать. Одни гости выползали к выходу, цепляясь за стены, как за спасательные канаты. Другие шли парами, держась друг за друга, будто космонавты в открытом космосе, боящиеся оторваться от станции. Третьи двигались вперёд, не разбирая дороги, как танки на поле боя, сметая всё на своём пути.
Среди них выделялся Сан Саныч – предводитель светского раута, человек-полуанекдот, столп компании. Его вели под белы рученьки сразу две сотрудницы, одна спереди, другая сзади, чтобы он не рухнул подкошенным дубом. Вид у него был торжественный, почти царственный: он покачивался, но улыбался с достоинством Петра Великого после грандиозной ассамблеи, на которой заполучил еще одну звезду на грудь.
В этот момент я поняла: корпоратив подошёл к своему естественному финалу. Люсенька на руках у Романа, Сан Саныч на вынос, народ расползается по стеночкам. Всё, занавес, акт окончен. Пора домой.
– Роман Аркадьевич, нам нужно возвращаться, – сказала я громко, с металлом в голосе, будто ударила в колокол, чтобы услышал не только он, но и вся эта пьяная орава свидетелей. Чтобы никто потом не посмел сказать: «Алина сама осталась, а могла бы уйти».
– Да, вы правы, Алина Дмитриевна, – отозвался Орловский спокойно, уверенно, но с лёгким оттенком усталости, – этот вечер явно выжал из него последние силы. Одна только беда: рядом с ним теперь восседала Люсенька. Она, как изголодавшаяся цирковая львица, готовая вцепиться в добычу, сидела вплотную, выпучив глаза и подрагивая губами. Её намерения читались яснее ясного: добычу она прижала к стенке, и никакие литры водки не могли заглушить её животный инстинкт – держать и не отпускать.
– Ар-тур-шик, – пропела она, хлюпнув носом и продолжая издеваться над русской фонетикой, – вы же не оштавите меня ждещь одну, прафда?
– Мы довезём вас до дома, – смилостивился он, и в его голосе послышалась нотка обречённости.
«Ну, конечно! – пронеслось у меня в голове с горькой иронией. – Вот же рыба-прилипала! Прицепилась к кораблю и плывёт, куда ветер гонит. А мне теперь терпеть её всю дорогу…»
Такси подъехало быстро. Роман открыл дверь, пропуская нас обеих, и в итоге вышло так, как я и боялась: Люсенька рядом с ним на заднем сиденье, я – впереди, рядом с водителем, как чужая на этом празднике жизни. Ощущение было, будто меня задвинули на второй план. Машина тронулась, и тут начался настоящий фарс.
Пьяная секретарша, оказавшись в опасной близости от объекта своих мечтаний, включила режим «сирена соблазнения». Она шепеляво бормотала ему в ухо что-то, похожее на любовные признания, то и дело срываясь на пьяный смешок. Бедняга Орловский явно пытался отвернуться, но куда там! В салоне воздух накалился от её ароматов: водка, оливье, чесночная колбаса и пудра, которая давно расплылась в нечто глиняное, превратив её лицо в маску. Я сидела в метре от них, и всё равно у меня глаза заслезились от этого химического коктейля. Пришлось, несмотря на мороз снаружи, открыть окно, чтобы не задохнуться. Водитель дёрнул плечом и пробурчал с сарказмом, глянув в зеркало заднего вида:
– Тётенька, вы бы жвачку взяли, а то дышать нечем.
Когда мы, наконец, добрались до её дома на окраине городка, спектакль достиг своего апогея. Люсенька попыталась выйти из машины и разыграла целую трагедию в трёх актах. Ступила на левую ногу, тут же всхлипнула, схватилась за дверцу и чуть не повисла на ней, как акробат на трапеции. Таксист только покачал головой: «Видали мы таких звёздочек».
– О, божечки мой… – протянула она, словно пьяная примадонна на последнем издыхании. – Артр… Артрур… шпашите меня, умоляю!
– Придётся вести её домой, – сказал Роман, пожав плечами, будто речь шла о бытовой мелочи, вроде доставки мешка картошки на кухню.
– Я тебя тут ждать не собираюсь, – бросила холодно, со сталью в голосе, стараясь скрыть, как меня это всё бесит. «Ну сколько можно? Неужели он не видит, что эта дамочка разыгрывает дешёвую пьесу? Или видит… но ему, мужчине, это льстит? Ах да, такая натура! Сегодня целует меня, завтра таскает на руках пьяную секретаршу. Вот и верь после этого в романтику!»
– Как скажешь, – усмехнулся он, и это «как скажешь» прозвучало так, будто я для него – пустое место.
Орловский вытащил Люсеньку из машины, подхватил её под руку и потащил к подъезду, как спасатель, выполняющий долг. А я повернулась к водителю и коротко, резко бросила:
– Поехали.
– Ждать вашего мужа не будем? – уточнил он, явно удивлённый.
– Он мне не муж. Сам доберётся, – отрезала я и отвернулась к окну. Смотреть, как эта пьяная мымра повисает на Романе, я не могла. Мой взгляд упёрся в тёмное стекло, где отражалось собственное лицо – злое, усталое, с поджатыми губами.
Ненавижу предателей. Мне хватило Леонида, чтобы зареклась терпеть хоть намёк на подобное. И ещё терпеть не могу пустые надежды – те, что рассыпаются прахом уже на следующий день, оставляя после себя только горький привкус. Но сама виновата. Нечего было витать в облаках, пускать слюни от его поцелуев, строить воздушные замки. Или я уже забыла, что про Орловского рассказывали? Все эти сплетни о его любвеобильности, о женщинах, которые проходили через его жизнь, как через турникет в метро?
Вернувшись домой, я почти механически разделась, встала под душ – прохладный, чтобы хоть немного остудить кипящую внутри злость. Вода хлестала по коже, но не помогала. Потом я рухнула на постель. И вдруг ощутила запах… его запах. На подушке остался аромат волос, парфюма – терпкий, с нотами сандала и чего-то ещё, неуловимого. От этого стало так одиноко, что хотелось завыть, как волчице на луну.
Но нет. Сдаваться не собираюсь. Пусть думает, что победил. Чертов Роман Орловский ещё узнает, что не на ту напал. Злость – наше всё, лучшее оружие одиноких женщин, к армии которых я принадлежу, с гордостью и с горечью одновременно. Потому, несмотря на лёгкий раскардаш в голове от шампанского, решительно включаю ноутбук: пусть хоть мир кружится, а я работать буду. Ноутбук – моё спасение, там мои проекты, порядок, реальность, где могу держать всё под контролем.
Щёлкаю, вижу знакомую папку и… ничего внутри не нахожу. Ничего! Что за чертовщина? Меня кидает в жар, как будто сообщили, что сгорела квартира со всем ее содержимым. Всем, что накоплено непосильным трудом, как говорится! Сердце колотится, пальцы холодеют, как у пойманного на месте преступления воришки. Потом – стоп. Вспоминаю: у меня же есть копии в облаке. Вдох-выдох. Психовать рано.
Но тут следующее открытие валит меня с ног, как удар под дых: это… ноутбук Романа! Да, точно! У нас модели одинаковые, корпоративные, вот я и перепутала в темноте. Господи, как умудрилась? Ноут открывается, как родной, будто ждал именно меня. И доходит: видимо, крышка была неплотно прикрыта, система решила, что работа продолжается, поэтому вводить пароль не требуется, а я – вуаля! – случайный «хакер на шпильках».
«А вдруг Роман сделал это специально? Проверить, стану ли я шариться по его жизни?» – мелькает крамольная мысль. Даже на секунду представляю его с хитрой улыбочкой: сидит где-то, потирает руки, наблюдая, как в панике роюсь в его файлах. Но нет, это уж совсем шпионские страсти. Смахнула бред, как крошки со стола. Только остановиться уже не могу. Женское любопытство – это каток, который не свернёт, пока всё не раскатает в пыль. Тянусь пальцем к тачпаду, двигаюсь осторожно, сапёром на минном поле, боясь задеть не ту папку.
Папок мало, всё по-деловому. И вот – «Фото». Сердце подпрыгивает, как на батуте. А вдруг там очень личное?! А ещё лучше – его любовницы. Девицы в кружевных чулках, он в объятиях, страсть, драма, всё как в сериалах! Но увы. Там только скучные картинки для работы: модели, промо, рекламная съёмка. Ну да, «купи двое трусов – третьи в подарок». Разве что парочка девушек в красивых нарядах мелькнула, но ничего скандального. Разочарование накрывает… Ладно. Может, переписка? Залезаю в браузер. Разгребаю завалы почты. Скука смертная: деловые письма, счета, договора. Да что ж он за образцовый пай-мальчик?! Где грязь? Где скелеты в шкафу? Так он что же, всё личное на смартфоне держит? Или он настолько скучен, что у него и нет ничего интересного?
И тут – находка. В «Входящих» письмо. Тема: «Очень важно!!!!!» Пять восклицательных знаков, как пять сирен. Вот оно! Сердце подпрыгивает, как на американских горках. Готова поспорить, это от какой-нибудь брошенной любовницы. Он её соблазнил, использовал, заблокировал. И вот несчастная пишет последний крик души. Я уже заранее вижу драму: слёзы, мольбы, проклятия, всё по законам жанра.
Открываю письмо. А там… сканированная картинка. Нарисованная явно детской рукой. Деревья, солнышко, человечки с палками вместо ножек. В центре – один большой, с улыбкой до ушей, огромными аквамариновыми глазами и сердцем вместо туловища. Внизу подпись, корявая, но старательная: «Папа Рома, ты – лучший!»
Меня прошибает волна жара, как от раскалённой печи. Затем накрывает холодным потом. В висках звенит, как от удара колокола.
– «Папа Рома?!» – шепчу в темноту, и голос предательски дрожит.
У него есть ребёнок?! Меня так кольнуло, что грудь сжалась, будто в тисках. Слёзы сами выступают на глазах. Чёрт, только не реветь! Смахиваю их резко, злым движением, как будто это может стереть и моё смятение. Не хватало ещё раскиснуть из-за какого-то Орловского!
Получается, мой компаньон – не просто бабник. Он ещё и отец. Когда-то умудрился сделать какой-то женщине ребёнка, и теперь, ясное дело, платит алименты. Что ж, если платит – честь ему и хвала. Таких мало, слишком много гадов, бросающих своих детей без оглядки. Но мне от этого не легче. Меня жгут не алименты, а сама мысль: он – отец и живёт двойной жизнью. Орловский, оказывается, не тот, за кого его принимала. И я – чужая на этом празднике, посторонняя, влезшая в его мир, как незваный гость.
Но Роман!.. И что мне теперь делать, как к нему относиться? В голове полная каша, мысли бьются друг о друга загнанными в угол мышами угол. Закрываю его ноутбук со злостью, будто хлопаю дверью перед собственной дуростью, но через секунду снова раскрываю – слишком уж не даёт покоя. Поздно. Система успела заблокироваться. Экран гаснет, словно насмешливо подмигивает мне: «А вот теперь всё, дорогуша. Иди-ка ты спать».
Ладно. Протираю рукавом тачпад и кнопки, чтобы не оставить отпечатков, как настоящая шпионка. Смешно: чувствую себя Джеймсом Бондом в юбке, только без пистолета, без лицензии на убийство и без ледяного спокойствия. У меня всё наоборот: руки дрожат, сердце колотится, а в голове одна мысль – «какая же я глупая!» Ведь даже не посмотрела, от кого письмо. Ведь если картинку рисовал ребёнок, то он не мог сам себе почту завести. Значит, адрес принадлежит его матери. А я, если бы не поспешила, могла узнать, кто она такая. Может, жена? Может, бывшая? Может, женщина, которую он до сих пор любит?..
– Да зачем мне всё это надо вообще?! – вырывается у меня вслух. Голос звучит резко, почти истерично, эхом отскакивая от стен. – Он мне кто? Он – конкурент. Конкурент! – будто убеждаю саму себя, но слова звучат неубедительно. – А я лезу в его личную жизнь, как последняя!.. Тьфу!
Сказала, но легче не стало. Напротив, злость разгорается, как костёр, в который подбросили дров. Ухожу на кухню, ставлю чайник, но рука сама тянется не за чаем, а за кофе – крепким, горьким, обжигающим, как моя обида. Хочу сжечь им в себе это чувство вины, ревности и смятения. Выпиваю глоток – и вроде становится чуть легче, яснее, но лишь на секунду. Возвращаюсь в комнату, хватаю свой ноутбук, начинаю работать, чтобы отвлечься.
И тут адреналин делает своё дело: в голове происходит настоящий взрыв. Идеи сыплются одна за другой. Я торопливо записываю всё – планы, слоганы, схемы, эскизы. Хватаюсь за одно, бросаю, переключаюсь на другое, как одержимая. Чувствую себя то ли гением, то ли сумасшедшей, которая вот-вот сорвётся. Но эта вспышка проходит так же внезапно, как возникла. Через минут сорок, ощущая себя выжатым лимоном, выключаю компьютер и буквально валюсь на кровать, не в силах даже пошевелиться.
Сон приходит стремительно, словно валит меня с ног. Но уже в полусне чувствую, будто кто-то вошёл в квартиру. Чужая тень, едва слышные мягкие шаги. Сначала тревога накрывает холодной волной, я даже приподнимаюсь, чтобы проверить… но усталость сильнее, тянет обратно в подушку. Да и кто это может быть, кроме Орловского? Ключи от квартиры есть только у него, да еще у хозяина квадратных метров, но он сюда точно не сунется, – ему за это щедро платят.
Приоткрываю глаза и вижу силуэт – тёмный, высокий, движется рядом, почти бесшумно. На секунду его черты выхватывает свет уличного фонаря – одинокого, словно страж на зимнем посту. Моя тревога тут же растворяется, сменяется теплом, словно меня накрыли мягким одеялом. «Когда он рядом, всё хорошо, – думаю, почти улыбаясь, уже проваливаясь в сон. – Только непонятно: чего так рано вернулся? А как же Люсенька? Неужели бросил её одну в подъезде?»
Додумать не успеваю: сон смыкает веки и уводит меня вглубь, туда, где нет ни ревности, ни страха, ни ноутбуков с чужими письмами. Только тишина и покой, которых так не хватало весь этот безумный вечер.