Часть 9. Глава 84
Новая смена доктора Валерия Лебедева и практикантки Дианы Захаровой начиналась не с рева сирен и безумной езды по пустынным проспектам ночного Санкт-Петербурга, а с вязкой, гнетущей тишины, от которой, кажется, могло запросто заложить уши. Казалось, даже воздух внутри салона «Скорой помощи» уплотнился, стал густым, почти металлическим, как если бы его можно было черпать ложкой. Вчерашняя трагедия на стройке и нелепая дуэль на окраине мегаполиса, оборвавшая две молодые жизни и, вероятно, искалечившая третью, оставили в сознании медиков мутный осадок, от которого невозможно было отвлечься.
Доктор Лебедев, впервые сев не в салон рядом с Дианой, а рядом с водителем, хмуро смотрел вперёд, на дорогу. Но мысленно был отсюда далеко. Его разум то и дело возвращался к ночи, которую он хотел бы стереть из памяти: к хаосу в квартире депутата Черняховского, к жестокой и кровавой драме, разыгравшейся среди элитного жилья, к двум остановкам сердца. Внутри все сопротивлялось принятию этого абсурда, но всякий раз доктор упирался в глухую стену.
Ярость, что вспыхнула тогда, уже выгорела, оставив после себя лишь холодное, изматывающее истощение. То самое, о котором пишут в умных медицинских статьях – «профессиональное выгорание». Только писанина досужих журналистов не передает, как оно на самом деле медленно и жестко выедает из человека остатки участия, вытравливает веру в то, что их повседневная борьба со смертью хоть к чему-то приводит.
Диана сидела неподалёку, повернувшись к окну, будто стараясь отгородиться от молчания коллеги. У нее в душе тоже было не всё гладко. Перед внутренним взором снова и снова вставала сцена с искореженными машинами и девушкой, чье лицо навсегда застыло в окаменелом выражении ужаса. Этот ночной кошмар раз и навсегда смыл с практикантки романтический налет студенческой доверчивости. Она отчетливо чувствовала: внутри что-то треснуло, переломилось. На месте прежней мягкости зарождалась жесткая, незнакомая твердь, та самая внутренняя броня, о существовании которой она раньше и не подозревала, и которая так свойственная медработникам.
Решение, озвученное после в кабинете и.о. главврача Норы Леонидовны Мороз, принесло Диане одновременно и облегчение, и горечь, и странное, почти хмельное чувство освобождения. Впервые за долгое время она перестала чувствовать себя пешкой в чужой шахматной партии. Даже если расплатой станет ее будущее в медицине, сейчас это не имело значения. Гораздо важнее было то, что рядом с Лебедевым она чувствовала себя не ученицей, не заложницей обстоятельств, а человеком, способным держать его взгляд без малейшего стыда.
Молчание разрезал трескучий голос рации. Хрипловатый динамик выплюнул сухое сообщение:
– Вызов. Девушка, четырнадцать лет. Со слов отца, не реагирует и парализована.
Навигатор привёл бригаду «неотложки» в старый квартал, в тихий дворик, где липы склонялись к потрескавшимся асфальтовым дорожкам. Здесь не было суеты, мигалок и любопытных соседей у окон. Только один человек нарушал спокойствие двора – взволнованный мужчина у подъезда, который не находил себе места и прохаживался туда-сюда. Судя по тому, как он бросился к «Скорой», это был отец девочки.
Его речь срывалась, он путался в словах, но все же торопливо излагал суть, пока они поднимались на лифте: между его женой и дочерью из-за какой-то мелочи произошла крупная ссора. Мать бросила ребёнку грубую фразу, после которой Аля вдруг застыла, побледнела и безвольно осела на кровать.
Комната девочки встретила бригаду пугающим контрастом. Безупречный порядок: мягкие игрушки на полках, аккуратно сложенные учебники, светлые стены – будто само воплощение детской безмятежности. Быстро осмотревшись, Диана улыбнулась: помещение напомнило ей такое же в доме родителей – «девичья светёлка», так его папа называл.
Посреди здешней искусственной гармонии – неподвижная фигура Ани. Она лежала на кровати, глядя в потолок остекленевшими глазами. Тело было напряжено, словно струна, пальцы рук выгнулись в характерный, до боли знакомый медикам жест – «рука акушера». Эта немая поза говорила больше слов. Опыт подсказывал доктору Лебедеву: перед ним классический случай конверсионного расстройства, когда психика, перегруженная болью, отказывается выдерживать удар и переводит его в язык тела. Истерия – старое, забытое слово, слишком неточное и грубое, но именно оно всплыло в голове.
Валерий заговорил с родителями. Голос его звучал спокойно и размеренно, почти отстраненно. Он задавал вопросы четко, последовательно, собирая каждую деталь. Отец отвечал с готовностью: вспоминал прежние эпизоды, визиты к неврологу, неудачные попытки терапии. В его мягкой, интеллигентной манере сквозил страх, но он пытался быть собранным, чтобы помочь дочери. Мать же – прямая противоположность. Каждое её движение было резким, во всяком жесте чувствовалась напряженная злость. Сжатые губы, быстрые, отрывистые ответы – все в ней говорило о том, что вместо тревоги за дочь ею владеют раздражение и гнев.
– Видите, она издевается! – сорвалась мать и, подскочив к кровати, со злостью ударила дочь по щеке.
Диана невольно ахнула, прижав руку к губам. Лебедев же, будто ждал подобного, остался внешне спокоен. Только его глаза потемнели. Когда та опять замахнулась, перехватил руку женщины уверенно, но без грубости.
– Так вы ей не поможете, – его голос прозвучал, отрезая путь к возражениям. – Выйдите, пожалуйста, вместе с мужем в другую комнату. Мне нужен полный покой.
Женщина дернулась, хотела что-то возразить, но встретила взгляд врача – прямой, холодный, без права на компромисс. Она сжала губы и молча вышла. Муж последовал за ней, бросив на дочь растерянный, беспомощный взгляд. Когда дверь закрылась, доктор Лебедев обернулся к Диане.
– Запомни, Захарова. В таких случаях первое правило – убрать зрителей и раздражители. Здесь для них сцена, и чем меньше у нее публики, тем быстрее закончится представление.
Он подошел к кровати и начал методично проверять: зрачковые реакции, сухожильные рефлексы, чувствительность к боли. Студентка, следившая за каждым его движением, заметила то, чего прежде не видела: спокойная решимость и одновременно – внимательность до последней мелочи. Девочка лежала, не реагируя, но руки ее сохраняли напряжение, а при пассивных движениях чувствовалось легкое сопротивление – выдать себя она не могла, но тело выдавало.
– Диана, приготовь релаксант, – коротко сказал Валерий.
Укол сработал быстро. Сначала пальцы разжались, потом мышцы будто уступили внутренней борьбе и ослабли. На лице девочки появилась тень утомления, взгляд потеплел, стал осмысленным, с проблеском возвращающегося контроля.
– Аля, – тихо позвал врач, наклонившись так, чтобы не испугать и без того нервного ребёнка громким звуком чужого голоса. – Все закончилось. Ты в безопасности.
Он обернулся к родителям, когда те, – Захарова их позвала по просьбе старшего коллеги, – вернулись в комнату. Говорил предельно ясно, без лишних слов: девочке нужен покой, обязательная консультация психотерапевта, никакой суеты и – самое главное – ни криков, ни обвинений. Только тишина и поддержка.
Мать слушала, опустив голову. Ее лицо побледнело, и в нем впервые появилось что-то, похожее на растерянное раскаяние. Отец держался за дверной косяк, и было видно, что жена, кажется, окончательно перегнула палку в «воспитании» дочери. «Если она снова на нее руку поднимет, – подумал Лебедев, – муж сделает из нее котлету».
В машине долго стояла тишина. Только на повороте Диана наконец не выдержала:
– Я не понимаю, – сказала она медленно, будто боялась ошибиться в словах. – Как можно ударить собственного ребенка в таком состоянии?
– Страх, – отозвался доктор Лебедев, не отрывая взгляда от дороги. – И бессилие. Они заставляют людей делать то, чего в обычных обстоятельствах они бы себе не позволили. Мать испугалась не только за дочь, но и за себя – за то, что именно она довела девочку до этого, а значит мы можем запросто сообщить куда следует, и ей крепко достанется. Пощечина была грубой и бессмысленной попыткой вернуть контроль. Люди иногда действуют по примитивным схемам: удар – как способ оборвать чужую боль и свою собственную. Но, к сожалению, так не работает. Нервная система творит парадоксы. Не только у пациентов. Иногда куда страшнее – у тех, кто рядом.
– Ты сейчас про ту женщину, жену Черняховского? – на всякий случай уточнила Диана.
Лебедев промолчал.
Не успели они отъехать и пары километров, как рация снова зашипела. На этот раз вызов был из тех, что сжимают грудь, заставляя торопиться, выжимая из двигателя всё возможное. Женщина 60-лет решила уйти из жизни. Всё приготовила, даже сделала шаг в никуда, но ей помешали.
«Скорая» помчались, оглашая улицы Питера воем сирены. Редкие машины впереди начали шарахаться от нее, как от зачумлённой, уступая дорогу. Валерий заметил, как довольно хмыкнул водитель. Было чему радоваться: прежде очень часто встречались остолопы, которые плевать хотели на спецсигналы и опасность для чужой жизни.
Дверь квартиры была раскрыта настежь, на пороге медиков встретила молодая женщина – лицо искажено той самой смесью ужаса и беспросветного отчаяния, которую словами не опишешь. Она провела их в комнату, где под крюком на потолке свисала отрезанная бельевая веревка, а на полу, словно выброшенная кукла, лежала её мать. Женщина еще дышала, но дыхание было хриплым, кожа побледнела с синевой, сознание плыло – признанные признаки асфиксии.
Медики начали работать молча и споро: тут не место для слов. Доктор Лебедев и практикантка Захарова – как пара часовых механизмов – распределили роли. Кислородная маска на лицо, венозный доступ, датчики кардиомонитора на грудь, быстрый осмотр на предмет травм. Каждое движение было рассчитано: рука в руку, взгляд на приборы, снова руки. Параллельно Валерий пытался выведать у дочери хронологию случившегося – она всхлипывала на диване, но слова рвались, как плохо сшитая ткань.
Она рассказывала ломко, вперемежку с рыданиями и короткими паузами, в которых были слышны только тяжёлое дыхание пациентки и работающая аппаратура: днем раздался тревожный звонок – голос в трубке говорил об аварии, о ребёнке, которого якобы сбила мать, о тюрьме и о выкупе. Этот голос накачал ей страх, как вакуум высасывает смысл.
Женщина, буквально сбежав с работы, примчалась домой, раскрыла дверь и, не снимая обуви, кинулась в комнату. То, что она увидела, – еще дергающаяся мать, – привело всё в такой ужас, что руки тряслись при попытке разрезать проклятую верёвку. Ножницы не брали волокна; пришлось мчаться на кухню за ножом. Когда веревка наконец поддалась, мать уже была почти без сознания. Дочь применяла искусственное дыхание, – вспомнила то, чему учили в школе, – и это вернуло мать к жизни. Почти: сознание не вернулось. Тогда она и вызвала «Скорую».
– А потом… потом я нашла записку, – прошептала она, протягивая Лебедеву сложенный вчетверо листок из школьной тетради.
Валерий развернул его. Почерк был аккуратным, буква к букве, почти каллиграфическим. Ровные строчки, содержание которых пугало: «Доченька моя дорогая! Прости за мою слабость, но я не нашла другого выхода. Ты ни в чём не виновата. Это я отдала мошенникам все наши сбережения. Поверила, что ты сбила ребёнка на машине и тебя посадили в тюрьму. Сняла в банке все деньги до копейки, чтобы тебя выкупить. Этот ужасный голос в трубке сказал, что если не заплачу, тебе ещё одно ДТП припишут. До тебя дозвониться не смогла. Прости. Люблю. Мама».
В словах слышался трепет голоса пожилой женщины, пытавшейся защитить дочь от страшных обвинений. Валерий вскинул глаза к Диане: в этих строках – вся клубок бед, что приходит со старостью и одиночеством; в них – мастерская работа мошенников, играющих на самых тонких струнах доверия и страха…