Часть 9. Глава 83
Машина несет меня по улицам Петербурга, но я не вижу ни гранитных набережных, ни золотых шпилей, ни широких проспектов, залитых вечерним светом. Всё это словно исчезло, растворилось в туманной дымке. Перед глазами стоят только лица чиновников из Смольного. Усталые, равнодушные глаза заместителя губернатора и цепкий, оценивающий взгляд главы комитета по здравоохранению. Они говорили правильные, выверенные слова – о доверии, о важности клиники имени Земского в структуре системы здравоохранения региона, о будущем российской медицины.
Их фразы звучали торжественно, будто заученные, но в каждой интонации чувствовался холодный расчет. Я ясно понимала: за этим фасадом дежурного оптимизма скрывалась проверка на прочность. Они не просто вручили мне должность, они взвалили на плечи ношу, с которой, возможно, не справился бы и мужчина с закалённым характером. И теперь станут пристально следить за каждым моим шагом, пристально, безжалостно, будто за подопытной.
Да. Всё верно. С сегодняшнего дня доктор Эллина Родионовна Печерская – главный врач клиники имени профессора А.П. Земского.
Рука сама собой ложится на живот. Там, внутри, зародилась новая жизнь, мой маленький, хрупкий секрет, величайшая радость и одновременно источник бесконечного волнения. Как я смогу соединить эти два мира? Беременность, роды, долгожданное материнство – и вместе с тем руководство огромной клиникой, запуск проекта национального масштаба, где на карту поставлены миллиарды и репутации?
Слова Алексея Евграфовича Кудрина всё ещё звучат в голове, будто заклинание: «…Вам придётся совмещать материнство и работу на благо России». Он произнёс это с таким спокойствием, будто вопроса и не существовало. Как будто он сам когда-то одновременно воспитывал детей и руководил государственными проектами. Мужчинам легко совмещать подобные вещи, поскольку первым, как правило, занимается женщина, и чаще всего она домохозяйка. А вот когда ты сама и жнец, и на дуде игрец…
В голосе Кудрина, когда говорил со мной, не было ни капли сомнения, ни капли сострадания. Или, может быть, ему действительно всё равно? Он стратег, холодный кукловод, передвигающий фигуры по огромной шахматной доске. Я для него лишь одна из фигур. Важная, да, но всегда заменимая. Хотя… нет, он всё-таки государственный деятель. Алексей Евграфович – человек из прошлого, который вдруг обрел власть в моём настоящем. Он смахнул с доски Нору Леонидовну Мороз и Марию Викторовну Краскову, как надоевшие пешки, с тем же равнодушием, с каким чиновники подписывают пачки бумаг.
Когда я спросила в Смольном, куда отправилась Мороз, мне ответили:
– Ей предложили другое место работы.
Эти слова прозвучали как приговор. Куда могли «предложить» уйти женщине её склада, амбиций и характера? Нора Леонидовна не была из тех, кто добровольно уступает позиции. Уход для неё – это поражение, а поражение она терпеть не умела. Я знала: рано или поздно это отзовётся эхом. И кто теперь займет место Клизмы? Этот вопрос жёг меня изнутри, но я не решилась задать его при всех. Он так и остался висеть в воздухе. Хотя, чего скрывать: свято место пусто не бывает, и занять кресло Марии Викторовны желающих более чем достаточно.
Вдруг в голове вспыхивает образ Игоря. Мой муж. Мой герой. Как он отреагирует, когда узнает? Он всегда хотел детей, мы оба мечтали о них, говорили об этом долгими вечерами, строили планы, шептали на ухо друг другу несбыточные желания. Но вместе с тем он как никто другой знает, что такое долг и служба, что значит подчинять личное – общему. Он поймёт, конечно. Но осознает ли он весь масштаб ответственности, которая легла на меня? Смогу ли опереться на него, или служба в военно-морском флоте продолжит требовать от него всех сил, времени и мыслей? Ох, тогда я останусь наедине со своей ношей, с этой двойной ответственностью – за ребёнка и за клинику… Господи, как всё это совместить?!
Вот и знакомые ворота клиники. Сердце чаще стучит, будто впервые переступаю этот порог. Всего лишь утром я въезжала сюда как заведующая отделением, одна из многих. А теперь… Теперь всё это входит в сферу моей персональной ответственности. Мое хозяйство. Моя гордость и грядущая головная боль. Огромное здание, сотни сотрудников, тысячи пациентов, судьбы, надежды, ожидания. Всё это лежит теперь на моих плечах.
Выхожу из машины. Нервничаю так сильно, что даже воздух кажется другим – более плотным, что ли. Хотя на самом деле он всё тот же, обыкновенный, разве что к нему добавился привкус огромной ответственности. Делаю глубокий вдох, расправляю плечи и иду к главному входу, чувствуя, как каждый шаг отдается в груди биением сердца. На меня оборачиваются санитары на крыльце, медсестры, спешащие по своим делам. Кто-то кивает уважительно, кто-то улыбается, кто-то, наоборот, смотрит с любопытством и скрытым недоверием. В глазах некоторых – настороженность, в других – искра надежды. В медицинских учреждениях слухи распространяются быстрее любого вируса, и я не сомневалась: здесь уже все знают.
В холле меня встречает и.о. заведующей клиникой Тихонькая. Глаза Ольги светятся неподдельным восторгом, будто это её личная победа.
– Эллина Родионовна! – восклицает она и, задыхаясь от эмоций, спешит ко мне. – Поздравляю! От всей души! Я так верила, так надеялась!
Она делает порыв к объятию, но в последний момент останавливается, словно спохватившись и вспомнив о субординации. Смущённо поправляет и без того идеально сидящий на ней деловой костюм, но её улыбка всё равно остаётся такой же лучистой.
– Спасибо, Ольга Васильевна, – говорю, стараясь, чтобы голос прозвучал спокойно. – Рано ещё поздравлять. Работы впереди непочатый край.
– Мы справимся! – горячо отвечает она и почти шёпотом добавляет: – С вами – мы точно справимся!
В её голосе столько искренней веры, что на секунду тяжесть с груди уходит. Будто меня поддержали незримые руки.
– Куда вы первым делом? – спрашивает она.
– В кабинет главного врача, – отвечаю, и само название должности кажется чужим, громоздким, почти несоразмерным мне. Как будто пытаюсь примерить на себя платье, сшитое на кого-то выше и шире.
Мы поднимаемся на лифте на административный этаж. Лифт движется медленно, чуть слышно поскрипывает, и это ожидание лишь усиливает моё волнение. Внутри – тишина, только ритмичный звук подъёмника и моё учащённое дыхание. Коридор встречает нас гулкой пустотой: линолеум приглушает шаги, стены увешаны фотографиями с медицинских конференций и выцветшими грамотами и благодарственными письмами. Двери кабинетов – одинаковые, строгие, с медными табличками, отполированными до блеска.
Заходим в приёмную. Там – секретарь Норы Леонидовны. Та самая, что смотрела на меня с презрением и даже пускать к начальству не желала. Теперь взгляд старательно отводит, тише воды, ниже травы. Точно знает о происходящем. Боится место потерять. Что ж, посмотрим, как станет работать.
Подхожу к двери кабинета. На ней до сих пор значится: «Главный врач. Вежновец Иван Валерьевич». Моя рука замирает на ручке. Не могу просто так войти. Это его кабинет, территория. Там каждый предмет хранит воспоминания о нашем грозном «плешивом лидере». Сейчас он дома, восстанавливается после инфаркта, а я словно врываюсь в чужое пространство.
– Ольга Васильевна, – тихо говорю, не глядя на неё, – распорядитесь, пожалуйста, чтобы сменили табличку. И ещё… мне нужен ключ от кабинета и приёмной.
– Конечно, Эллина Родионовна, – откликается она быстро, почти радостно. – Сегодня же всё сделаем.
Она быстро уходит, я остаюсь стоять перед закрытой дверью, будто на пороге нового мира. Чувствую себя самозванкой. Вспоминаю разговор с Кудриным: его уверенный голос, спокойные интонации. Он обещал Вежновцу место заведующего кардиохирургией и руководство новой кафедрой. Это было щедро, очень. Иван Валерьевич – блестящий хирург, человек огромного таланта, но я всегда знала: административная рутина его тяготила, утомляла, лишала вдохновения. Может быть, в глубине души он даже рад такому повороту. Но всё равно – я должна поговорить с ним лично. Без посредников и обещаний сверху.
Возвращается Тихонькая с ключом и мастером из хозяйственной службы. Пожилой рабочий с красным лицом и натруженными руками начинает осторожно скручивать табличку. Металл поскрипывает, винты поддаются неохотно. А я в это время поворачиваю ключ и вхожу.
Кабинет просторный, залитый светом из двух больших окон, выходящих в парк. В воздухе ещё витает тонкий аромат одеколона Вежновца, перемешанный с горьковатым запахом сердечного препарата. Массивная мебель из тёмного дерева, книжные шкафы до потолка, словно стены из книг. На столе – идеальный порядок: аккуратно сложенные бумаги, бронзовая настольная лампа, и рядом – фотография в рамке. Иван Валерьевич, счастливый, улыбающийся, в обнимку со своим огромным добрейшим псом. Берег Финского залива, лето, солнечный день. Я осторожно беру рамку в руки, задерживаюсь взглядом лице Вежновца. Он выглядит счастливым. Настоящим. Осторожно ставлю её на место. Пока она мне мешать не будет.
– Эллина Родионовна, – мастер заглядывает в кабинет, держа в руках новую табличку, – вешать с вашим именем?
– Да, вешайте, – отвечаю я твёрдо. Голос звучит суровее, чем ожидала. Всё, сомнения в сторону. Решение принято не мной, но исполнять его мне. И самое приятное – у меня нет приставки «И.О.»
Я сажусь в огромное кожаное кресло. Оно кажется слишком просторным, холодным, неприветливым. Подлокотники жесткие, спинка чужая. Обвожу взглядом кабинет. Это теперь мой командный пункт. Отсюда буду управлять сложнейшим организмом клиники, откуда пойдут все распоряжения, где станут приниматься судьбоносные решения. Здесь начнётся проект, который должен помочь тысячам людей, прошедших через ад боли и страха. И отсюда же, наверное, буду уходить в декрет. Мысль об этом вызывает кривую усмешку: как совместить две вселенные, которые едва умещаются в одной жизни?
Тянусь к телефону и первым делом звоню в отдел кадров.
– Светлана Марковна, добрый день. Это Печерская, – произношу, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Приказ о моём назначении у вас? Отлично. Подготовьте, пожалуйста, приказ о назначении Ивана Валерьевича Вежновца на должность заведующего отделением кардиохирургии с завтрашнего дня. Да. И ещё – свяжитесь с университетом. Нам нужно будет оформить документы на создание кафедры. Он же и будет заведовать. Все вопросы по оформлению – ко мне.
Кладу трубку. Первый шаг сделан. Должна показать Вежновцу: его интересы соблюдены, что я не враг, не соперник, а партнёр. И что наше общее будущее в этих стенах зависит не от борьбы, а от умения работать вместе.
Следующий звонок – начальнику службы безопасности.
– Аристарх Всеволодович, Печерская. Зайдите ко мне, пожалуйста. Через десять минут.
Нужно разобраться в том, что произошло. Нора Леонидовна Мороз, бывшая и.о. главного врача, успела по приказу Красковой заключить несколько подозрительных контрактов. Документы пахнут коррупцией, и тень от них ложится на всю клинику. Здесь нельзя закрывать глаза.
Пока жду Грозового, просматриваю бумаги на столе. Текущие отчёты, заявки, служебные записки. Скучная рутина. Но одна папка сразу притягивает внимание: «ООО Фарм-Гарант». Контракты на поставку медикаментов. Цены в них явно завышены – я хорошо помню, что некоторые препараты закупались дешевле. И внизу – подпись Мороз.
В дверь стучат. Входит Грозовой – невысокий, коренастый мужчина лет пятидесяти, с колючими глазами бывшего силовика. Держится прямо, говорит негромко, но в каждом слове ощущается вес.
– Разрешите, Эллина Родионовна?
– Проходите, Аристарх Всеволодович, присаживайтесь.
Он садится напротив.
– Ситуация следующая, – говорю я, – меня интересуют контракты, которые подписала Нора Леонидовна Мороз. Особенно по закупкам медикаментов. Есть серьёзные основания полагать, что они заключались с нарушениями. Мне нужен полный разбор.
Грозовой слегка кивает.
– Понял. Пройдусь по всем договорам, подниму переписку и сопроводительные бумаги. Если там есть коррупционная составляющая – найдём.
– Отлично. Подготовьте отчёт. И доложите мне лично. Всё, что покажется подозрительным, – немедленно на мой стол.
– Будет сделано, – отвечает он. Поднимается, и в его глазах вспыхивает проблеск решимости. Кажется, понимает: это не просто работа, а вопрос доверия.
Когда Грозовой уходит, чувствую, как накатывает усталость. Волна тяжести прокатывается по всему телу, и к ней тут же добавляется знакомая тошнота. Привет, токсикоз. Ты выбрал самое подходящее время, чтобы напомнить о себе. Я подхожу к окну и распахиваю его настежь. Холодный осенний воздух врывается в кабинет, обжигает лёгкие, но немного приводит в чувство. Вдалеке, в парке, неспешно прогуливаются мамы с колясками. Их голоса доносятся едва слышным фоном – обрывки фраз, смех детей. Я смотрю на них и думаю о своём будущем. Смогу ли когда-нибудь так же спокойно и безмятежно катить коляску по этим аллеям? Или эта должность поглотит меня целиком, оставив материнство где-то на обочине жизни?
Остаток дня проходит в бесконечной череде встреч, звонков и совещаний. Карусель лиц и голосов. Я общаюсь с заместителями, с заведующими отделениями и так далее. У каждого своя правда и тревоги, своя манера смотреть на нового руководителя. Каждому нужно уделить внимание, выслушать, показать не только компетентность, но и готовность к диалогу. Рассказываю о перспективах создании реабилитационного центра, о федеральном финансировании, о тех возможностях, что открываются перед клиникой. Вижу в глазах людей разное: у одних – живой энтузиазм и надежда, у других – осторожный скепсис, у третьих – затаённая зависть. Всё это человеческая природа, и с этим придётся работать.
К вечеру клиника пустеет. Коридоры затихают, лифты перестают звенеть каждые пять минут, и над всем зданием воцаряется особая тишина, в которой слышно даже собственное сердцебиение. Я остаюсь в кабинете одна. На столе медленно растёт гора документов – отчёты, проекты, приказы, служебные записки, каждая со своей срочностью. Но я откладываю бумаги, беру телефон и набираю номер Вежновца. Он отвечает не сразу. Секунды тянутся мучительно долго, словно сам аппарат не хочет соединять нас. Наконец – слабый, уставший голос:
– Слушаю.
– Иван Валерьевич, добрый вечер. Это Печерская. Простите за поздний звонок. Как вы себя чувствуете?
– Эллина Родионовна… – в его голосе слышно искреннее удивление. – Спасибо, намного лучше. Уже наслышан о вашем назначении. Поздравляю.
Невольно улыбаюсь – слова нашего нервного диктатора кажутся по-настоящему искренними, и это удивительно. Ох, как же порой Вежновец любил мне нервы на кулак наматывать? Я не оставалась в долгу, естественно. Теперь, надеюсь, это в прошлом.
– Спасибо. Иван Валерьевич, я звоню, чтобы сказать, что очень ценю всё, что вы сделали для клиники. Для всех нас. И очень надеюсь на вашу помощь и поддержку. Сегодня я подписала приказ о вашем назначении заведующим отделением кардиохирургией. Пустая формальность, конечно, вы и так им были. Но всё-таки нужно. И мы немедленно начинаем работу по созданию кафедры.
На том конце провода повисает тишина. Слышу его дыхание. Потом тихо, с едва заметной хрипотцой говорит:
– Спасибо вам… Это для меня очень важно. Я честно думал, что меня просто спишут. После инфаркта, после этих месяцев мучительной реабилитации… Был уверен: уберут в сторону, отправят куда-нибудь подальше и забудут. Но вы оставили меня в строю. Спасибо за это. Это значит, что я ещё нужен.
В голосе Вежновца звучит неподдельное облегчение, даже благодарность, в которой слышна горечь пережитого.
– Я хирург, Эллина Родионовна. Настоящий хирург, а не администратор. Последние годы были для меня сплошным мучением. Очень рад, что бремя управления теперь не на моих плечах. Что клиника в ваших руках. Вы справитесь, уверен. А я… скоро вернусь. Дайте мне немного времени, и снова буду в операционной. Я обязан вернуться. Пациенты ждут меня, а я жду этого дня.
У меня перехватывает дыхание.
– Я очень на это надеюсь, Иван Валерьевич. Выздоравливайте. Мы ждём вас. Вы нам очень нужны.
– Спасибо… – тихо повторяет он. – И за доверие, и за то, что не забыли.
Когда кладу трубку, чувствую, как с плеч падает огромный камень. Вежновец не держит на меня зла. Напротив – благодарен. И это даёт силы идти дальше.
Домой я возвращаюсь уже далеко за полночь. Усталость давит на плечи тяжёлым грузом, ноги словно налиты свинцом. Но в окне первого этажа горит свет. Игорь ещё не спит, ждёт меня. Встречает в прихожей, тёплый и надёжный, как всегда: снимает с меня пальто, обнимает крепко, прижимает к себе, целует в висок. Его запах – родной, домашний, такой настоящий, что на секунду хочется расплакаться от облегчения.
– Ты чего так долго? – он тревожно заглядывает мне в глаза. – Я уже начал волноваться.
– Дела, – отвечаю, пытаясь улыбнуться, но выходит только усталый изгиб губ. Беру его за руку. – Игорь, нам нужно поговорить.
Проходим на кухню. Золотов идёт к холодильнику и спрашивает, чем буду ужинать: Роза Гавриловна, наш добрый ангел, голодными не оставит никогда. Выбираю куриный суп. Игорь наливает тарелку, ставит в микроволновку. Достаёт хлеб, сервирует стол на двоих. Вот еще одна причина любить моего капитана: будет умирать с голода, но за стол без меня не сядет.
– У меня сегодня было одно очень важное событие, – начинаю, выбирая слова, будто каждое из них весит тонну. – Очень хорошее. Но в то же время… страшное.
Золотов оборачивается, в его глазах беспокойство, в котором узнаю заботу, тревогу и любовь.
– Не пугай меня, Элли. Что случилось?
Делаю глубокий вдох, словно собираясь прыгнуть в холодную воду.
– Меня сегодня назначили главным врачом клиники.
Игорь замирает. Сначала в его глазах вспыхивает радость, но тут же сменяется тревогой.
– Главврачом? – он качает головой. – Но как же… Вежновец? И такая нагрузка… Элли, сейчас, когда тебе нужно беречь себя…
Смотрю на него спокойно, но внутри всё дрожит.
– Так решила не я, Игорь. Это решение сверху. Кудрин сказал, что мне придётся совмещать.
– Кудрин… – он произносит фамилию медленно, с холодным уважением, словно пробует горькую пилюлю. – Этот старый лис никогда ничего не делает просто так. Если он поставил тебя туда, значит, ему это выгодно. Значит, там большие игры. Элли, милая, это опасно. Краскова со своими махинациями, мутные контракты, теперь твоё назначение…
Опускаю взгляд на свои ладони, сцепленные в замок.
– Знаю. Но я не имела права отказаться. Ты же понимаешь, что это не раджи должности. Ради проекта. Для ребят, которые возвращаются с фронта. Для тех, кто потерял себя. Для их близких. Я должна.
Золотов долго смотрит на меня, его глаза становятся мягче, но в них всё равно остаётся тень тревоги. Потом медленно подходит, тяжело вздыхает и обнимает так крепко, будто хочет спрятать от всего мира.
– Добро, – его голос звучит низко, уверенно. – Я рядом. Что бы ни случилось, я с тобой. Только пообещай мне одно. Что будешь осторожна. И что станешь беречь себя. И его, – он осторожно кладёт ладонь на мой живот, и в этом движении больше нежности, чем в тысяче слов.
Прикрываю глаза, позволяя себе раствориться в этом тепле.
– Обещаю, – шепчу.
В тот момент я абсолютно счастлива. Да, впереди – буря: трудности, опасности, бессонные ночи, политические игры, от которых может закружиться голова. Но у меня есть он, мой муж, который будет рядом и держать за руку. Есть дети, а еще – маленькая жизнь внутри. Значит, всё смогу.