Рубиновый венец 134 Начало
Тамара Павловна, наблюдая за Дарьей, невольно вспомнила её матушку — Марию Георгиевну. Сколько лет прошло, а перед глазами будто снова стояла та юная девушка в светлом платье, с испуганными, но сияющими глазами, когда её впервые вывели в зал на бал. Как тогда Мария смущалась, как теребила ленту на рукаве, как краснела, когда к ней подходили поклонники… И всё же в этой наивности была такая нежность, такая чистота, что она сразу пленяла всех вокруг.
Дарья повторяла путь своей матери. И хотя у неё в глазах пряталась та же неуверенность, всё же во внешности её было нечто от природы благородное, что не поддавалось никаким обстоятельствам.
Особенно выделялась её рука — тонкая, изящная, с надетым кольцом с крупным рубином. Казалось, что и это кольцо тоже придавало уверенности. Дарья невольно касалась пальцами прически, поправляла выбившуюся прядь, и в ту же минуту камень вспыхивал огнём, словно оживал. Рубин то пылал в красных искрах, то глубоко темнел, и этот перелив привлекал взгляды людей рядом.
— Вы чудесно выглядите, моя девочка, — тихо сказала Тамара Павловна, слегка коснувшись локтя Дарьи.
Дарья смущённо улыбнулась, но ответить не успела: их уже приглашали войти в зал, где под звуки оркестра собиралось всё петербургское общество.
Многие из гостей, уже разъехавшиеся в начале лета по дачам, ради этого события вернулись в столицу. В зале то тут, то там слышались радостные восклицания: старые знакомые тепло приветствовали друг друга, обменивались новостями, спрашивали о здоровье и делах. Лица сияли улыбками, дамы оживлённо жестикулировали, поправляя перчатки или веера, мужчины величаво кланялись и сдержанно похлопывали друг друга по плечу.
Тамара Павловна, держа Дарью под руку, с неизменным спокойствием и лёгкой улыбкой представляла её всем, кто подходил поздороваться.
— Моя дальняя знакомая из имения, — говорила она тоном, каким можно было бы представить родную племянницу.
Дарья Фёдоровна смущённо склоняла голову и почти не вступала в разговор. Ей казалось, что каждое слово будет звучать слишком громко, слишком неловко. И потому она предпочитала молчать, позволяя Тамаре Павловне вести беседу и ограждать её от лишних расспросов.
Торжественное начало отвлекло внимание. В зале появилась процессия чиновников, и после короткой речи была разрезана алая лента. Публика неторопливо двинулась в галерею.
Да, картины были прекрасны: тонкие пейзажи итальянских мастеров, строгие портреты в тяжёлых рамах, нежные жанровые сцены. Но надо признать честно — далеко не всё внимание принадлежало живописи. Толпа шла, рассматривая полотна, однако разговоры не смолкали. Люди больше радовались самому факту встречи, чем искусству. Для многих это был повод вновь оказаться в гуще событий, обменяться слухами, показать наряды, услышать последние известия из столицы и из Европы.
Дарья шла рядом с Тамарой Павловной, краем глаза отмечая и картины, и лица вокруг. Она чувствовала, что для этого общества сама выставка лишь предлог — главное было общение, блеск и возможность показать себя.
После того, как гости обошли галерею и обменялись впечатлениями о картинах, их пригласили в большую залу, где уже были накрыты длинные столы. Рядом открывались двери в соседний зал — там уже играл оркестр, и ждал первых танцоров. Шум голосов становился всё громче, воздух был полон смеха, запаха свечей и лёгких духов.
Дарья, которая ещё час назад робела и будто боялась каждого взгляда, теперь держалась куда увереннее. Постоянная поддержка Тамары Павловны и Михаила Константиновича делала своё дело: в её жестах появлялась свобода, в глазах — спокойствие. Она могла улыбнуться в ответ, поправить ленту на платье, даже несколько слов произнести, не краснея до ушей.
Многие молодые люди откровенно засматривались на неё. Их взгляды скользили к её рукам, и каждый искал одно — нет ли обручального кольца? Да, оно было: золотой ободок с камнем ясно показывал, что сердце этой девушки уже отдано другому.
Но взгляд притягивало и другое кольцо — то самое, с рубином. Оно горело на её руке словно живое, отражая свет люстр гранатовыми отблесками. Некоторые дамы перешёптывались, другие лишь с интересом смотрели — не всякой барыне выпадало носить столь редкую вещь.
— Дорогая Тамара Павловна, представьте нам вашу гостью, — обратилась к хозяйке одна из дам.
— Да-да, позвольте, — спокойно ответила та. — Это Дарья Фёдоровна. Наша дальняя знакомая из имения. Приехала погостить в столицу.
Дарья присела в лёгком реверансе и подняла глаза. Её свежесть и красота, скромность и благородство жестов не могли остаться незамеченными. Даже те, кто готов был встретить её с холодной вежливостью, вынуждены были признать: девушка хороша собой.
**
Вольдемар Львович подобные мероприятия не любил. Честно говоря, и на этот раз он шел на приём без всякого удовольствия. Шум, теснота, однообразные разговоры, та же вечная светская болтовня, в которой не было ни глубины, ни подлинного интереса. Женское жеманство, излишние улыбки и рассыпанные в воздухе фразы льстили не ему, а его положению. Всё это утомляло его куда больше, чем самый трудный день на службе. Но не посещать подобные мероприятия было непозволительно. Неписанный порядок все же требовалось соблюдать.
И супруги Шумские присутствовали, приковывая к себе взоры. Годы почти не коснулись Вальдемара. Высокий, статный, подтянутый, он выделялся в толпе мужчин своим представительным видом и холодной сдержанностью. Его редкая улыбка стоила дороже тысяч пустых любезностей, и именно этим он невольно притягивал внимание.
Анна Николаевна, сопровождавшая его, тоже блистала. Она, как всегда, выглядела безупречно. Вся её жизнь была посвящена самой себе: уход за фигурой, строгая диета, постоянное следование модным веяниям. Платье её было сшито у лучшего столичного мастера, украшения подобраны с безошибочным вкусом. Богато, но не кричаще. Она знала цену каждому взгляду, который останавливался на ней, и умела держаться так, что ни у кого не возникло сомнения: перед ними женщина, привыкшая к роскоши и уважению.
Эта пара давно уже стала в Петербурге предметом особого внимания. В их доме никогда не было скандалов, ни разу не проскользнуло злословие или слухи. В обществе говорили: «Шумские — семья образцовая», и за этой видимой гармонией стояла твёрдая рука хозяина и великое терпение и умение прощать Анны Николаевны. Вольдемар держал дом в строгости и порядке, Анна полностью подчинялась, и именно это придавало их союзу ту устойчивость, которую другие принимали за семейное счастье.
Мало кто уже вспоминал давнюю историю его юности. Когда-то, ещё совсем молодым, Вольдемар Львович действительно позволил себе влюбиться — и не в богатую наследницу, а в наивную и прелестную дочку разорившегося помещика. Тогда многие в свете качали головами: мол, неужто и вправду бросит вызов обществу и женится на ней? Но мать его, Августа Карловна, слишком дорожила положением семьи и авторитетом имени Шумских. Она знала, как быстро одна неосторожность может перечеркнуть годы накопленного уважения. И вскоре положение дел было возвращено в «правильное» русло.
Вольдемар Львович женился на одной из самых завидных невест столицы — Анне Николаевне Долговой. Союз двух богатых фамилий сразу утвердил за ним место в высшем кругу. Казалось, что история первой любви давно забыта, а сам Вальдемар живёт тихо и счастливо. Те немногие, кто был особенно памятлив, предпочитали хранить молчание: высокий чин и влияние Вольдемара Львовича были достаточны, чтобы закрыть рты самым любопытным.
Супружеская пара в последние годы редко показывалась в свете, больше времени проводя в собственном доме или в загородном имении. И потому их появление на этом приёме вызвало живой интерес. Многие с явным удовольствием спешили выразить радость от встречи, обменяться любезностями, сделать реверанс в сторону Анны Николаевны и почтительный поклон её супругу.
Ничего нового для себя Вольдемар Львович в этот вечер не открыл. Да, картины были хороши, но разглядывать их в толпе, среди смеха, шёпота и шелеста платьев, для него было лишено всякого смысла. Он привык смотреть на живопись в тишине, всматриваясь в каждую линию, в каждый мазок, словно беседуя с художником наедине. Здесь же — мелькание лиц, поверхностные фразы и пустые восклицания, что «полотно прекрасно».
Люди кругом улыбались, раскланивались, жали руки, но Вольдемар давно сделал для себя вывод: все эти улыбки не более чем маска, привычное светское упражнение. Он сам научился держать лицо ровным и холодным, скрывая все чувства так глубоко, что порой и сам не знал, что там, в сердце, ещё живо.
Он с трудом вытерпел весь этот поток дежурных бесед, расспросов «как поживаете», разговоров, не стоящих и медного гроша. Когда же прозвучало приглашение к столу, он почти с облегчением вздохнул: значит, недолго осталось, и можно будет откланяться. Правила позволяли покинуть приём после окончания трапезы, и мысль эта поддерживала его терпение.