Рубиновый венец 135 Начало
Дарья сидела между Тамарой Павловной и Михаилом Константиновичем. Перед ней стояла тарелка, но еда так и оставалась нетронутой. В горле пересохло, и каждый вдох отдавался тяжестью. Казалось, стоит сделать лишнее движение, и все заметят её волнение.
В картинной галерее, где можно было спрятаться за спинами гостей и увлечься полотнами, она почти успокоилась. Картины уносили мысли в другую реальность, и она чувствовала себя увереннее. Но спокойствие длилось недолго. Стоило ей заметить среди гостей знакомое лицо — Наталью Петровну Мезенцеву, — как сердце ухнуло вниз. Внутри словно всё оборвалось: ноги словно налились свинцом, а руки задрожали.
Дарья сразу взяла под локоток Тамару Павловну, будто ища в ней опору, и прошептала что-то о картине, увлекая её всё дальше и дальше от Натальи Петровны. Лишь бы та не заметила, лишь бы не подошла.
«Только бы она меня не узнала, только бы не узнала», — повторяла Дарья про себя. Она старалась смотреть куда угодно, только не в сторону Натальи Петровны. Но это оказалось выше её сил: глаза сами вновь и вновь возвращались к ней.
Тамара Павловна уловила напряжение девочки, почувствовала, как Дарья сильнее сжала её руку. Она не задала вопросов — лишь чуть плотнее прижала к себе и повела к другой группе гостей. Её опыт подсказывал: иногда лучшее, что можно сделать, — это не расспрашивать, а дать возможность отойти, перевести дух.
Дарья же продолжала молиться про себя. Образы прошлого всплывали в памяти: роскошный дом Мезенцевых, тяжёлый взгляд Натальи Петровны, её холодное, недоброе внимание. Ничего хорошего, что связывало её с этой женщиной, не было.
Она чувствовала: стоит Наталье Петровне взглянуть в её сторону — и всё, тайна, которую она так бережно хранила, может раскрыться.
Наталью Петровну сопровождал высокий мужчина лет пятидесяти. Дарья поняла, что это отец Алексея. Её муж был очень похож на него. Такой же рост, та же осанка, даже движение головы похоже. Она на миг нарисовала перед собой образ Алексея, и сердце сжалось.
И тут она заметила взгляд Натальи Петровны. Прямой, холодный, будто она пыталась вспомнить, где раньше могла видеть эту барышню. Дарья вся сжалась, ей стало трудно дышать. Но спустя секунду Наталья Петровна отвела глаза и продолжила разговор с соседом. Дарья почувствовала, как у неё ослабли колени, и мысленно повторила: «Не узнала. Она меня не узнала».
— Не смотрите туда, — сказала ей тихо Тамара Павловна, уловив тревогу и увидав объект этого напряжения. — Всё в порядке.
Дарья крепко взяла Тамару Павловну под руку и кивнула.
- Что случилось?
— Я увидела мать Алексея.
— Ну и что? — спокойно ответила Тамара Павловна. — Она же вас всё равно не знает.
— Нет, — Дарья покачала головой. — Она меня видела раньше. Когда я работала в булочной. Я несколько раз приносила к ним хлеб. Она меня точно помнит… Она меня прогоняла.
Тамара Павловна остановилась и внимательно посмотрела на неё. На лице отразилось сначала удивление, потом твёрдая решимость.
— Послушайте, моя дорогая, даже я бы теперь не узнала в молодой барыне ту худую, измождённую девочку. Вы изменились до неузнаваемости. Поверьте мне: Наталья Петровна вас не узнала и не узнает. Так что не мучайте себя.
Дарья хотела ответить, но лишь кивнула. Да, она изменилась — красивое платье, жемчуг на шее, кольцо матери на пальце, уверенный голос рядом Тамары Павловны. С булочной, с тяжёлым трудом, с унижениями её будто разделяла пропасть. Но память была жива.
Вечер тянулся. Люди вокруг смеялись, обсуждали картины, обменивались новостями. Дарья старалась включиться в разговор, но мысли её возвращались к одному: «А если всё-таки узнает? А если догадается?»
Тамара Павловна, чувствуя её состояние, то и дело заводила с ней тихий разговор — спрашивала о картине, о впечатлениях. Она понимала: отвлечь девушку — лучший способ удержать её от ненужных переживаний.
Дарья всё чаще ловила себя на мысли, что боится не только разоблачения, но и самой встречи с прошлым. В памяти вставали сцены: холодный взгляд Натальи Петровны у двери, её слова, сказанные когда-то. Тогда это было унижение, но теперь, здесь, оно грозило раскрыть тайну всей её жизни.
Дарья украдкой посмотрела на Тамару Павловну. Та была спокойна, собрана, как всегда. «Если она рядом, значит, всё будет хорошо», — пыталась убедить себя Дарья.
И всё же где-то в глубине жила тревога: прошлое ещё может догнать. Но пока его тень прошла мимо.
Когда гости начали рассаживаться за столы, Тамара Павловна взяла Дарью под руку и повела её подальше от Мезенцевых. Она понимала, что пока лучше держаться подальше от графской семьи. Дарья была слишком напряжена, и ещё одна встреча взглядом с Натальей Петровной могла окончиться плохо.
— Сюда, моя дорогая, — шепнула она, указав рукой на свободные места чуть в стороне.
Дарья с облегчением опустилась на стул. Теперь она сидела между супругами и чувствовала себя защищенной. Оглянувшись, Тамара Павловна увидела Вольдемара Львовича Шумского. Вместе с женой он сидел поодаль на противоположной стороне.
Вольдемар Львович пил мало, ел ещё меньше. Перед ним стояли тарелки, но он почти не прикасался к еде, лишь изредка делал глоток вина. Больше занимался тем, что вёл чинный разговор с соседом по столу, а взгляд его непроизвольно то и дело скользил по лицам гостей.
Вольдемар Львович, рассеянно водя пальцем по краю бокала, сначала не понял, что именно зацепило его взгляд. Столько лиц вокруг, одинаково улыбающихся, одинаково приветливых… Но вдруг словно вспыхнуло что-то особенное. Ах да — это было лицо какой-то молодой барышни. Почти девочка, и в то же время в её облике чувствовалось что-то неуловимо зрелое.
Он отвёл глаза, сделал вид, что слушает соседа, но через минуту снова поискал её среди гостей. Нашёл — и на миг замер, будто увидел привидение. Нет, конечно же, это была не тень из прошлого, а живая особа, сидевшая чуть поодаль, на противоположной стороне стола. Она наклонилась к своей спутнице, женщине в возрасте, и что-то тихо говорила ей.
Вальдемар напряг зрение и узнал ту женщину — Тамара Павловна Фокина. Эта фамилия отзывалась в его памяти особым, болезненным эхом. С Фокиными была связана давняя история, которую он долгие годы предпочитал не вспоминать. Но время от времени воспоминания о прошлом всё настойчивее возвращались к нему, особенно с той поры, как перед его взором вновь встал образ рубинового венца.
И вот теперь, в этом шумном зале, он неожиданно почувствовал, что не может оторвать взгляда ни от Тамары Павловны, ни от той молодой девушки рядом с ней. Что-то было в их присутствии — странное, необъяснимое, словно невидимый магнит тянул его к ним.
До странного знакомые черты… Эти глаза, линия подбородка, даже жест, с которым она поправила прядь у виска, — всё это обожгло его память. В тот же миг перед внутренним взором вспыхнул образ Марии Георгиевны — той, которую он любил, с которой связывал себя обещанием, о которой мечтал, но так и не осуществил своей мечты.
Он резко отвернулся. Нельзя. Это всего лишь игра воспоминаний, рожденных недавним видением рубинового венца, о котором он так часто думал в последнее время. Он сам виноват, что ищет знакомые черты в каждом лице. Но именно в этой молодой барышне они проявились с пугающей ясностью — и фигура, и взгляд, и даже какая-то особая светлая наивность. Всё в ней отзывалось эхом той самой барышни, чьё имя он боялся теперь произносить вслух.
Вольдемар Львович сделал усилие и повернулся к ближайшему собеседнику, подхватив разговор, словно ничего не произошло. Но сердце продолжало колотиться, выдавая то, чего не хотел бы выдать никому и никогда.
Вольдемар Львович сам себе казался чужим. Он всю жизнь держал чувства в узде, приучил себя к холодной ровности, а тут вдруг ловил на мысли, что снова и снова ищет глазами ту девушку в розовом платье. Конечно, он ясно понимал: это не Мария. Но что-то неуловимое — в движении головы, в том, как она склоняла шею, в выражении глаз — так резко напоминало её, что сердце выходило из-под контроля.
Он хотел видеть эту барышню ближе. Хотел рассмотреть её черты, услышать голос, пусть даже случайную фразу. И чем сильнее пытался отогнать это желание, тем упорнее взгляд возвращался к ней.
«Хватит, довольно. Возьми себя в руки», — сердито говорил он себе. Он понимал: любое лишнее проявление внимания будет замечено, а пересуды в этом зале подхватывались моментально. Он слишком хорошо знал свет, чтобы не понимать опасности.
Анна Николаевна, сидевшая рядом, давно знала своего мужа. Она редко видела его в таком состоянии — он почти никогда не выдавал переживаний, особенно на людях. Но сейчас заметила: он чуть напрягся, взгляд его стал беспокойным. Для неё, привыкшей к его невозмутимости, это был тревожный знак.
Она негромко спросила о какой-то пустяковой вещи: слышал ли слух о переводе знакомого чиновника в другое министерство. Слова были самые обыкновенные, но в её голосе чувствовалась забота.
Вольдемар ответил ей ровно, но внутри ощутил облегчение. Она будто вырвала его из плена собственных мыслей, заставила снова взглянуть вокруг трезво. Действительно, нужно было вернуться к действительности, не позволять прошлому подкрадываться близко. Он слишком долго жил, стараясь забыть, чтобы теперь снова давать памяти власть над собой.
«Что со мной? — думал он, вновь оборачиваясь к соседу. — Ведь всё давно кончено. Марии нет, прошлое давно похоронено. А эта барышня… всего лишь случайное сходство».
Он взял бокал, сделал глоток вина и заставил себя втянуться в общий разговор. Слова давались тяжело, но привычка помогала. Казалось, ещё минута — и он окончательно оторвётся от этих навязчивых мыслей.
Но где-то глубоко внутри тлела искра, которую он боялся даже признать. Искра, что ожила в нём от одного лишь взгляда на девушку в розовом платье.