- Твоя мать смотрит на меня, как на таракана. Нет, хуже! Как на крысу, которая забралась в ее фамильный сервиз. Ты понимаешь, что она ко мне чувствует? - Оля швырнула на стол пакет с лекарствами, и ампулы внутри жалобно звякнули.
- Оль, ну что ты... - Андрей потянулся к ней, но она отстранилась с такой яростью, что он встал с протянутой рукой, похожий на манекен в витрине. - Она просто... привыкает.
- Привыкает? Три года? Знаешь, что она мне вчера сказала? При твоей тетке Людмиле, между прочим. Что я держу вилку, как крестьянка косу. И что мои руки - это руки прачки, а не жены ее сына.
Кисти у Оли и правда были крупные, с короткими ногтями. Как у человека, который каждый день ставит капельницы, делает перевязки, поднимает немощных стариков.
В сельской больнице, где она работала старшей медсестрой, на такие руки молились, надежные, умелые, те, что могут и вену с первого раза найти, и умирающего утешить. Но Вера Дмитриевна видела в них только отсутствие маникюра и тонких запястий.
Собственно, у свекрови вообще в отношении Оли была зрительная аномалия. Она видела в невестке только отсутствие благородства, манер, образования. Особенного, петербургского, которое, по ее мнению, отличало людей их круга от всех прочих.
Свекрови было шестьдесят восемь, и последние лет сорок она прожила в придуманном мире, где ее дед служил при дворе, а фамилия Ольги, Коровкина, - это вообще недоразумение какое-то.
Андрей, конечно, пытался защищать жену. Вяло, неубедительно, как человек, с детства приученный не спорить с матерью.
Он был похож на большого золотистого ретривера, добрый, ласковый и совершенно беспомощный в конфликтах. Работал программистом, целыми днями смотрел в монитор, а дома предпочитал делать вид, что ничего особенного не происходит.
- Мам, ну зачем ты так? - это был его коронный аргумент.
- Я просто констатирую факты, - отвечала Вера Дмитриевна, поправляя свою неизменную камею на вороте блузки.
Та была единственной настоящей вещью из ее «фамильных драгоценностей». Остальное давно продали еще в девяностые, но об этом она предпочитала не вспоминать. Да и вообще делала вид, что нищета их семьи никогда не касалась.
А потом случился инсульт. Не сильный, но достаточный, чтобы левая сторона ослабла, речь стала невнятной. Жить одна Вера Дмитриевна больше не могла. Андрей привез ее к ним, в обычную трехкомнатную квартиру на окраине, которую Вера называла «эти трущобы».
Оля могла бы отказаться. Настоять на доме престарелых или сиделке. Но она была из той породы женщин, которые не умеют проходить мимо чужой беды, даже если плевать им в лицо. К тому же профессия обязывала, какая же она медсестра, если не может за больным человеком ухаживать?
Первые месяцы были адом. Вера Дмитриевна сопротивлялась всему, лекарствам - «Это какая-то дешевка, мне нужны швейцарские». Еде – «В нашей семье никогда не ели гречку, это пища простолюдинов». Процедурам – «Не смей прикасаться ко мне своими руками доярки».
Оля стискивала зубы и делала свое дело, уколы по часам, массаж, упражнения для восстановления подвижности.
- Ты специально делаешь мне больно, - шипела Вера Дмитриевна во время массажа.
- Это лечебный массаж, Вера Дмитриевна. Он должен быть интенсивным.
- Не учи меня! В своей деревне коров массировала?
Оля молчала. Она действительно была из деревни, где единственным культурным центром был клуб с облупленными колоннами, а самым большим событием - приезд передвижного цирка раз в год. Но именно там она научилась не сдаваться. Когда отец спился и ушел, мать одна тянула троих детей.
Оля как старшая с четырнадцати лет работала и в поле, и на ферме. И коров доила, и свиней кормила. А потом поступила в медучилище, выучилась, стала лучшей студенткой курса.
Но разве это имело значение для Веры Дмитриевны? Для нее Оля навсегда осталась деревенской девкой, которая каким-то чудом (или колдовством, она и такую версию рассматривала) заполучила ее златокудрого мальчика.
Прошло полгода. Вера Дмитриевна восстановилась достаточно, чтобы ходить с палочкой, внятно говорить и сидеть за столом. И вот в день рождения Андрея случилось то, что должно было случиться. Свекровь снова унизила невестку.
Пришли друзья, коллеги с женами, обычные люди, которые искренне любили Олю за ее прямоту и гостеприимство. Оля приготовила все сама, и салаты, и горячее, и даже торт «Наполеон» по рецепту. Гости нахваливали, просили добавки, а Вера Дмитриевна сидела с лицом египетской мумии.
- Удивительно, как некоторым удается подняться из грязи, - вдруг произнесла она в момент, когда все смеялись над какой-то шуткой. - Вот Оленька, например. Кто бы мог подумать, что дочь алкоголика и доярки будет сидеть за одним столом с приличными людьми?
Даже свечи на торте, казалось, застыли в недоумении.
- Мама... - начал Андрей, но Вера Дмитриевна подняла руку.
- Я просто восхищаюсь! Это же какая сила воли нужна, чтобы научиться есть вилкой и ножом, а не руками! Чтобы запомнить, что салфетку кладут на колени, а не засовывают за ворот! Браво, Оленька! Ты молодец! Почти не видно, откуда ты родом.
Оля медленно встала. В ее движениях была та особенная грация, которая появляется у человека на грани.
- Знаете, - сказала она, обращаясь к гостям, - я кое-что нашла, когда разбирала старую квартиру Веры Дмитриевны перед продажей. В кладовке, в коробке из-под обуви.
Она вышла и вернулась с потрепанным альбомом и пачкой документов.
- Вера Дмитриевна часто рассказывает о своих благородных предках. И вот, оказывается, сохранились фотографии!
Она открыла альбом. На пожелтевшей фотографии был мужчина в железнодорожной форме, рядом женщина в простом ситцевом платье и девочка лет пяти, копия Веры Дмитриевны.
- Это дедушка Веры Дмитриевны. Иван Семенович Петухов. Стрелочник на станции Малые Горки. А это бабушка Марфа Степановна, в девичестве Крылова. Торговала семечками на вокзале. А вот и мама Веры Дмитриевны в детстве. Какая хорошенькая девочка! Но вовсе не дочь фрейлины императрицы.
Вера Дмитриевна побелела, потом покраснела, потом снова побелела.
- Это ложь! Подделка! - ее голос сорвался на визг. - Ты... Ты специально! Откуда у тебя...
- Из вашей же кладовки, Вера Дмитриевна. В коробке с надписью «Старое, выбросить». Видимо, забыли. А еще там есть свидетельство о рождении. Вот оно. Место рождения - село Кизяки. Что-то звучит не очень по-петербуржски.
- Это не может быть правдой! - Вера Дмитриевна вскочила, пошатнулась, схватилась за стол. - Мой дед... Мой дед был...
- Ваш дед был простым человеком. Как и моя мать. Только наша родня никогда не стыдилась того, кто она есть.
- Как ты смеешь! - Вера Дмитриевна тряслась от ярости. - Да даже если... Даже если это правда... Я создала себя сама! Я выучилась, я работала в библиотеке, я читала, я... Я стала той, кем хотела стать! А ты? Ты так и осталась деревенщиной!
- Да, - спокойно сказала Оля. - Я осталась собой. Дочерью своих родителей. И мне не стыдно. А вам, Вера Дмитриевна? Вам не стыдно всю жизнь притворяться? Презирать людей за то, чем сами были?
Вера Дмитриевна открыла рот, закрыла, потом повернулась к Андрею.
- Ты... Ты позволишь ей так со мной разговаривать?
Андрей молчал, глядя на фотографии. Потом поднял глаза на мать.
- Это правда, мам?
Вера Дмитриевна выпрямилась.
- Да, - выдохнула она. - Да, это правда. И что? Что это меняет? Я прожила свою жизнь так, как я хотела. Я стала тем, кем хотела стать. А она...
Она ткнула пальцем в Олю.
- Она никогда не поймет, что значит создать себя с нуля!
- Нет, - тихо сказал Андрей. - Это ты не понимаешь, мам. Оля создала себя. Из той девочки, которая в четырнадцать лет доила коров, она стала лучшей медсестрой района. Из человека, у которого не было ничего, она стала тем, у кого есть все, профессия, уважение, любовь. А ты? Всю жизнь пряталась за выдуманной историей. И заставляла нас в нее верить.
Вера Дмитриевна покачнулась. Оля инстинктивно шагнула к ней, но свекровь отшатнулась.
- Не трогай меня!
Она медленно вышла из комнаты. Гости начали неловко прощаться. Когда все ушли, Андрей сел рядом с Олей, взял за руку. Она молча ее пожала. В благодарность за то, что не промолчал. Защитил, наконец-то, прозрел. (Все события вымышленные, все совпадения случайны) 🔔ЧИТАТЬ ЕЩЕ 👇