Рубиновый венец 132 Начало
Дарья сидела словно в оцепенении. Её детская память хранила только смутные картины, но слова Фёклы сложили всё в ясную картину: её мать лишилась всего по дороге в имение, а та единственная серьга стала памятью и свидетельством того, что когда-то они принадлежали к древнему и богатому роду.
Тамара Павловна вздохнула.
— Теперь многое встало на свои места. Но и вопросов стало не меньше.
Фёкла молча кивнула:
— Я не могла раньше говорить. Сергей Иванович строго-настрого наказывал молчать.
И в комнате снова воцарилась тишина. Каждый из присутствующих понимал: Фёкла раскрывала тайну двадцатилетней давности, но за ней стояли новые загадки.
Тамара Павловна тяжело опустилась на стул: облегчения не было. Наоборот, перед глазами встала новая картина: венец, серьги, когда-то украшавшие не одно поколение, исчезли бесследно.
— Но кто мог украсть их? — тихо проговорила она и будто сама себе отвечала. — Это мог сделать только тот, кто знал, что у Сергея Ивановича при себе были драгоценности. Ведь тайна эта не была известна всем. Впрочем… — она замолчала, — в свете многие видели венец и серьги, видели, как блистала в них Мария Георгиевна. Конечно, завидовали. У молодой, бедной девушки такие украшения! Но украсть? Это же беззаконье.
Она подняла глаза на Михаила Константиновича, но тот молчал, глядя куда-то в сторону.
— И потом, — продолжила она, словно стараясь расставить всё по местам, — даже если украсть, что потом? Продать нельзя. Эти вещи слишком узнаваемы. И носить нельзя — сразу обвинят в воровстве. И вот прошло двадцать лет, а они так ни разу нигде не всплыли. Где же они? Кто держит их в тайне?
- Значит, к полицейскому вы не обращались? – Михаил Константинович смотрел на Феклу. – Но почему?
Фёкла тихо сказала:
— Сергей Иванович тогда велел молчать. Ведь Мария Георгиевна и так была без приданого. Но все вокруг думали, что при ней есть эти драгоценности. А Многие молодые люди откровенно засматривались на неё
Тамара Павловна всплеснула руками.
— Ах, беда, беда, беда! — воскликнула она. — Бедный Сергей Иванович! Что же ему пришлось пережить! Какую ношу он носил в сердце!
На лбу Михаила Константиновича легла глубокая складка. Наконец он тихо проговорил:
— Да, моему другу было нелегко. Он молчал ради внучки. Но каково это — жить с таким несчастьем?! Ведь если продать этот венец, можно было безбедно жить всю жизнь. Где же вы теперь, свидетели древнего рода?
Дарья сидела рядом, растерянная и тронутая. Она смотрела на серьгу, жемчуг, кольцо и вдруг спросила негромко:
— А это кольцо… Оно ведь тоже с рубином, и камень похож на тот, что в серьге.
Тамара Павловна кивнула.
— О да, моя девочка. Я уже говорила, что кольцо подарил твоей матушке Вольдемар Львович Шумский. Он ухаживал за Марией Георгиевной, они даже были обручены. В знак этого он преподнёс кольцо. Видимо, хотел, чтобы комплект был полный: венец, серьги и кольцо.
Дарья осторожно взяла кольцо в руки. Оно было тонким, золотым, с лёгким изгибом, словно обнимало палец. Камень в нём — крупный рубин — горел красным огнём. При свете свечи он то вспыхивал ярко-алой искрой, то уходил в глубокий бархатный пурпур. Казалось, в его недрах горит живой свет, то ли солнечный, то ли огонь человеческой души.
Дарья долго смотрела на кольцо. Это был не просто драгоценный камень. Это было прикосновение к прошлому её матери, к её любви и её судьбе.
Михаил Константинович добавил тихо:
— Да, это не просто украшение. Это история рода.
Дарья крепче сжала кольцо в ладони. Она чувствовала, что в её руках не только память о матери, но и начало чего-то нового, что теперь неотвратимо станет частью её собственной жизни.
Дарья не могла уснуть. Кольцо с рубином лежало рядом, на тумбочке, и каждый раз, когда свет луны падал на камень, он слегка мерцал, как живой. Она закрывала глаза, но в голове одна за другой вставали картины: мать, о которой она знала так мало; венец и серьги, исчезнувшие во вьюжной дороге; серьга, найденная в снегу; и имя, которое вновь и вновь звучало в её памяти — Вольдемар.
Она не знала ни его лица, ни его голоса, но в душе словно ожила тихая уверенность: он был для матери всем. Он подарил ей кольцо, он был тем, кому она доверилась, кому отдала своё сердце. И вдруг в сознании Дарьи что-то словно щёлкнуло.
Она вспомнила тот давний день, когда мать уезжала от бабушки и дедушки Сусловых. Дарье тогда было всего шесть, но память хранила обрывки — шум, слёзы, голоса. И вдруг всплыло одно, давно забытое: бабушка кричала что-то матери, и среди её слов прозвучало о том, что Федор воспитывает чужого ребёнка!
Дарья резко открыла глаза. Сердце заколотилось. Чужого ребёнка… Чужого?
Она села в постели, вцепилась руками в одеяло и почувствовала, как дыхание сбилось. Всё сложилось в единую картину: бабушка не считала её своей внучкой. Именно поэтому отдала её Раиде, холодной, злой женщине, которой и гроша не было жаль на сироту. Если бы она была родной, разве допустила бы бабушка такое?
Дарья знала это всегда, знала где-то глубоко, но теперь мысли встали в чёткий ряд: она не дочь Фёдора Ильича.
Взгляд её упал на кольцо. Огненный камень горел, будто подсказывал ответ. Вольдемар… Имя это уже не было пустым звуком. Оно наполнялось новым смыслом.
Дарья прошептала в темноте:
— Значит, это он… Он — мой отец.
От этих слов стало страшно и легко одновременно
Перед ней открывалась новая правда, страшная и великая. Она — дочь Марии и Вольдемара.
Дарья долго сидела, глядя в темноту. Ночь тянулась бесконечно. Хотелось скорее поделиться своими мыслями с Тамарой Павловной.
Рассвет принес сомнения. Сомнения в отношении Вольдемара Львовича. Про свои выводы Дарья решила никому не говорить. А вот о том, что она чужая своему отцу, рассказать хотелось.
После завтрака она поделилась своими воспоминаниями с Тамарой Павловной.
- А ты ничего не путаешь? – спросила она Дарью. Та отрицательно мотнула головой. Видимо, эти воспоминания давались ей тяжело.
Тамара Павловна смотрела на Дарью долгим, пристальным взглядом. Мысли, ещё недавно спутанные и беспорядочные, начинали складываться в одну ясную картину. И чем яснее она становилась, тем больше сердце её сжималось. Если эта девочка не дочь Фёдора Ильича Суслова, то чьей же кровью она рождена? Ответ напрашивался сам, и от него становилось жутко.
Вольдемар… — мелькнуло в её сознании. И тут же всё встало на свои места. Мария, их милая Машенька, была его невестой. Помолвка, кольцо, обещание — всё это было известно и не вызывало сомнений. А потом — внезапный отъезд, почти бегство. Ни объяснений, ни прощаний, лишь короткое письмо из губернии, что она выходит замуж за местного помещика. Что могло толкнуть девушку на такой шаг, как не отчаяние?
Тамара Павловна почти физически ощутила в груди ту тяжесть, с которой уезжала Мария. Августа Карловна давила, пугала. Девушка стояла перед выбором: позор и скандал в свете — или бегство. А если в ту пору Мария уже носила под сердцем ребёнка, то её поступок становится понятным до боли.
— Ах, Машенька, Машенька, — прошептала Тамара Павловна, — бедная девочка… познала большую любовь и великое горе.
Вальдемар, скорее всего, ничего не знал. Она ничего ему не сказала. Наверное, побоялась. Он жил дальше, а Мария… Мария спасала свою честь и своего ребёнка.
Весь день Тамара Павловна ходила с этими мыслями. Вспоминала какие-то нюансы двадцатилетней давности. Они только подтверждали, что ход её мыслей – верный. К вечеру держать в себе эти догадки (а они больше походили на действительность) сил не хватало . Требовалось всё обсудить с Михаилом Константиновичем.
Когда дом затих, Тамара Павловна стремительно вошла в кабинет мужа.
— Михаил Константинович, — произнесла она с порога, — мне нужно сказать вам кое-что важное.
Дорогие мои, хочу с сегодняшнего дня выкладывать по три части этого романа: в 8-00, в 12-00, в 14-00.