Часть 9. Глава 81
Доктор Соболев устало потер переносицу, где от тугой медицинской маски остался глубокий красный след, похожий на шрам. Его пальцы, привыкшие к абсолютной точности скальпеля, сейчас мелко, почти незаметно дрожали от многочасового напряжения и выпитого наспех кофе. За окном беззвучно сгущались холодные сумерки, и длинные, костлявые тени веток судорожно дрожали под резкими порывами пронизывающего осеннего ветра на стене стоящего напротив здания терапевтического отделения, словно предвещая очередную тяжелую ночь.
Соболев обвел взглядом ординаторскую – просторную, но неуютную комнату с ослепительно белыми стенами, еще блестящими от свежей краски, и холодной, функциональной металлической мебелью. На столе, заваленном картами пациентов, стояли разномастные кофейные чашки и неровная стопка бумаг с наспех составленными графиками дежурств. Его коллеги, такие же измотанные и опустошенные, пытались выкроить драгоценную минуту покоя в этом затишье между потоками раненых.
Екатерина Прошина, гражданская жена Дмитрия, сидела, безвольно откинувшись на спинку жесткого стула, сжимая в ладонях давно остывшую чашку чая. Ее лицо, обрамленное выбившимися из-под заколки русыми прядями, было бледным и осунувшимся, а взгляд казался пустым, устремленным в никуда, словно она мысленно возводила стену, чтобы отгородиться от окружающей их жестокой реальности.
Гардемарин стоял у окна, заложив руки за спину в привычной манере. Его широкие плечи были напряжены, как натянутая струна, он неотрывно смотрел, как санитары слаженно, но без суеты грузят в транспортную машину черные пластиковые мешки с «двухсотыми». Денису вспомнилось, что совсем недавно вот так же отправили в последний путь полковника ВДВ Геннадия Комарова, мужа Ольги. Только для него выделили отдельный транспорт, чтобы затем специальным бортом увезти в Москву для похорон с воинскими почестями.
Доктор Комарова застыла у двери, прислонившись плечом к стене. Ее лицо, обычно живое, подвижное, с вечными искорками смеха в карих глазах, теперь было неподвижной, серой маской. Взгляд устремлен куда-то вдаль, в окно, сквозь быстро темнеющее небо, где первые, робкие звезды уже пробивались сквозь рваные облака. С момента, как на операционном столе госпиталя скончался ее муж, Ольга не плакала, не кричала, не билась в истерике. Просто молчала, замкнувшись в непроницаемом коконе своего горя, отгородившись от всего мира.
Эта потеря стала для нее настолько неожиданной и страшной, что женщина никак не могла свыкнуться с мыслями о том, что ее супруга больше нет. Да, отношения между ними последние месяцы окончательно разладились, и она даже сбежала сюда из Москвы, ничего Геннадию не сообщив и по сути спрятавшись от него. И да, он ее нашёл благодаря случайной встрече Комаровой с отцом, но… Ольга мечтала только о разводе, зла Комарову не желала никогда, несмотря на его жестокость и грубость. И вдруг судьба, словно услышав ее, придумала неожиданный ход.
Денис медленно подошел к Комаровой, осторожно, почти невесомо коснулся плеча.
– Оля, – тихо, сдавленно сказал он, – мне очень жаль. Геннадий был настоящим человеком. Героем…
Хирург вздрогнула, будто от удара, и резко повернулась. Ее глаза, сухие и воспаленные, сверкнули ледяным холодом.
– Не надо, Денис, – сказала глухим и безжизненным голосом. – Мне не нужна твоя жалость. И твои слова тоже.
Гардемарин растерялся, сбитый с толку. Он ожидал чего угодно: слез, обвинений, гнева, но только не этого отстраненного, ледяного спокойствия.
– Оля, я… я просто хотел…
– Не надо, – отрезала Комарова, и в ее голосе появились жесткие, металлические нотки. – То, что было между нами, – ошибка. Глупая, непростительная ошибка. Забудь.
Она отвернулась, снова устремив взгляд в окно, в темноту. Жигунов замер, чувствуя себя униженным и абсолютно лишним. Их короткий, лихорадочный роман, начавшийся в один из периодов, когда Геннадий был на передовой, закончился по его, Гардемарина, инициативе. Он наконец услышал «да» от женщины, которую любил почти пятнадцать лет, они поженились, и с прошлым надо было заканчивать. Только Денис, вернувшись в госпиталь, всё не решался Ольге сказать о своём решении, и тут вдруг ее муж… Теперь чувство вины жгло Гардемарина, как раскаленный металл. Он отчаянно хотел поддержать ее, найти правильные слова, но они ускользали, растворяясь в гнетущей тишине ординаторской.
Соболев, наблюдавший за этой сценой из своего угла, тяжело вздохнул. Происходящее калечило не только тела, оно ломало души, заставляя людей до конца дней жалеть о своих поступках и слабостях. Работа в этом некогда наспех развернутом госпитале, который с некоторых пор обосновался тут, кажется, навсегда, с катастрофической нехваткой времени и персонала, выматывала каждого до предела, оставляя глубокие следы в их судьбах.
– Катя, – позвал он жену, стараясь, чтобы его голос звучал ровно. – Пойдем, выпьем нормального кофе.
Доктор Прошина кивнула, медленно, с видимым усилием поднялась, и они вышли, оставив Ольгу и Дениса наедине. В небольшой комнате, служившей одновременно кухонькой для перекусов и местом для короткого отдыха, было тихо, только монотонно гудел в углу небольшой однокамерный холодильник. Белые стены и мебель создавали ощущение чистоты, но не давали и намека на уют.
Соболев и Прошина сели напротив друг друга, молча помешивая ложечками горячий, ароматный кофе. Их лица, освещенные желтоватым светом, казались старше своих лет, с глубокими тенями под глазами и сеткой новых морщинок, которых еще год назад ни у кого из них не было.
– Тяжелый день, – наконец сказала Катерина, машинально поправляя выбившуюся прядь волос. Ее голос был тихим, почти шепотом, но в нем, как всегда, чувствовалась несгибаемая внутренняя решимость. – Тот мальчик… с ампутацией… он не выкарабкался. Двадцать лет всего.
Дмитрий молча кивнул, сжав челюсти. Он помнил этого парня, его испуганные глаза.
– Да, – ответил, потирая виски, где назойливо, словно заевший механизм, пульсировала тупая боль. Бессонные ночи и бесконечный стресс давали о себе знать. – «Град» накрыл их внезапно. Столько раненых привезли…
Он замолчал, и перед его внутренним взором вновь пронеслись лица тех, кого оперировал в последние сутки. Молодой парень, лет девятнадцати, с позывным «Скрипач», умер на столе. Осколок пробил легкое и задел сердце. Доктор Соболев боролся до последнего, делал все возможное, руки двигались с отчаянной скоростью, но сердце парня остановилось под его пальцами, затихнув навсегда.
В кармане оставшейся от бойца камуфляжной куртки медсестра Зиночка потом нашла фотографию – юноша с гитарой и смешной вихрастой причёской, улыбающийся, с глазами, полными жизни и света. Дмитрий до сих пор видел эту улыбку, она отпечаталась в его памяти, став немым укором и вечным напоминанием о том, сколько надежд и мелодий оборвали боевые действия.
Другой, сержант-контрактник лет сорока пяти, лишился обеих ног. Когда он очнулся после операции и осознал, что с ним произошло, не закричал, не заплакал. Только посмотрел на Соболева долгим, тяжелым взглядом, в котором смешались адская боль и несгибаемая решимость, и тихо, почти буднично спросил:
– Доктор, протезы хорошие поставите? Дочку замуж выдавать. Хочу на свадьбе с ней потанцевать.
От этого спокойного мужества у Дмитрия перехватило дыхание. Он лишь кивнул, не доверяя своему голосу, и подумал, что такие люди – те, кто даже в аду думает о будущем, о долге перед семьей, – и есть настоящие герои, на которых все держится.
А еще была медсестра из эвакуационного взвода, двадцати трёх лет отроду, попавшая под обстрел, когда вытаскивала раненых с поля боя. Множественные осколочные ранения, контузия, но она держалась с невероятной стойкостью. Лежа на операционном столе, под ярким светом ламп, пыталась шутить, ее бледные губы растягивались в слабой улыбке:
– Доктор, лицо не портите, жених ждет.
Соболев тогда невольно улыбнулся в ответ, хотя в груди было тяжело, как будто кто-то сдавил сердце стальным обручем. Он сделал все, чтобы сохранить ей не только жизнь, но и лицо, понимая, что для этой девушки ее шутка была не просто бравадой, а способом не сломаться, удержаться на краю пропасти.
– Дима, как там «Скрипач»? – тихо спросила Катерина, словно прочитав его мысли. Она подняла на него уставшие глаза, и в них мелькнула тень той же боли, что терзала его.
– Не спасли, – коротко ответил Соболев, и в его голосе прозвучала горечь, которую он не смог скрыть. – Слишком тяжелое ранение. Сердце…
– А тот, с оторванной рукой? – продолжала она, теребя край рукава своего халата.
– Стабилен. Перевели в реанимацию. Выживет. Будет жить.
Они замолчали, погруженные в свои мысли, но их размышления прервал резкий, требовательный стук в дверь. Молодой санитар, запыхавшийся, с каплями пота на лбу и напряжённым лицом ворвался в помещение.
– Дмитрий Михайлович, срочно в операционную! Новый поток «трёхсотых», пятеро тяжелых. Один с открытым переломом бедра, кровит сильно. Другой с осколками в груди, еле дышит. Машина вот-вот еще подъедет.
Доктор Соболев вскочил, адреналин мгновенно прогнал усталость и головную боль. Екатерина последовала за ним, на ходу поправляя халат. В коридоре уже стоял гул – топот ног, лязг металлических носилок, обрывистые команды санитаров и стоны раненых. Госпиталь снова ожил, превратившись в эпицентр борьбы за жизнь, где каждая секунда была на вес золота.
В операционной хирургов ждал организованный хаос. На первом столе лежал парень, лет двадцати, с позывным «Снайпер», которого они оперировали вчера. Его снова привезли – осколок, который не удалось сразу заметить на снимках, застрявший в брюшной полости, вызвал массивное внутреннее кровотечение. Соболев выругался про себя: вчера они еле вытащили его с того света, а теперь все начиналось заново. Он быстро натянул перчатки, бросил взгляд на кардиомонитор – давление падало стремительно, цифры были почти критическими.
– Катя, ассистируй, – коротко бросил. – Скальпель, зажим. Надо вскрыть и остановить кровотечение. Быстро.
Доктор Прошина кивнула, ее движения по-прежнему были четкими и выверенными, несмотря на усталость. Они работали слаженно, как единый механизм, понимая друг друга без слов, но время играло против них. Осколок повредил брыжеечную артерию, темно-алая жидкость хлестала, заливая операционное поле. Соболев буквально наощупь зажал сосуд, пока Катя накладывала швы. Через полчаса напряженной, ювелирной работы кровотечение удалось остановить, парень стабилизировался, но его состояние оставалось критическим. Дмитрий отошел от стола, снял перчатки и почувствовал, как дрожат руки. Он посмотрел на бледное, безмятежное лицо «Снайпера» и подумал, что завтра этот бой может начаться снова.
– В реанимацию, – устало произнес хирург, вытирая липкий пот со лба рукавом. – И молимся, чтобы дотянул до утра. Его шансы, откровенно говоря, ничтожны.
Не успели они отойти от операционного стола, как в проеме дверей показались санитары, вкатившие новые носилки. На них, под тонкой простыней, лежал лейтенант, лет двадцати пяти, с множественными осколочными ранениями. Его лицо приобрело серый, землистый оттенок, а дыхание было прерывистым и хриплым. Соболев мельком взглянул на рентгеновский снимок, который ему протянула медсестра, и его челюсти сжались. Мелкие, зазубренные кусочки металла застряли в легком, угрожая неминуемым пневмотораксом.
– Катя, готовь дренаж, немедленно, – скомандовал он, его голос стал резким и собранным. – Если не успеем, потеряем его. Каждая секунда на счету.
Они снова погрузились в изнуряющую работу. Лейтенант глухо стонал, но оставался в сознании, из последних сил цепляясь за ускользающую жизнь. Когда дренаж был наконец установлен и парень смог сделать первый, болезненный, но полный вдох, он схватил Соболева за руку своей слабой, холодеющей ладонью и прохрипел:
– Док, скажите моей матери… я старался. Я очень старался.
– Скажешь сам, – твердо ответил Дмитрий, сжимая его руку в ответ. – Держись, лейтенант. Просто держись.
К полуночи нескончаемый поток раненых начал спадать, и госпиталь погрузился в относительную, зыбкую тишину, нарушаемую лишь стонами из палат и шагами дежурного персонала. Соболев и Прошина, шатаясь от усталости, вернулись в ординаторскую, где их ждал Денис. Он сидел за столом, уставившись в пустую чашку, его лицо было мрачным. Поняв, что мужчинам надо поговорить, Катерина вышла.
– Как там? – спросил Гардемарин, подняв на них тяжелые, покрасневшие глаза.
– Вытащили двоих, – ответил Соболев, тяжело опускаясь на стул. – Но «Снайпер» тяжелый. Критический. Не факт, что доживет до рассвета.
– Ольгу видел? – немного нервно спросил Денис.
– У себя, – коротко бросил Дмитрий. – Не хочет ни с кем говорить.
Жигунов подавленно кивнул, его лицо потемнело еще больше.
– Я пытался с ней поговорить. Она… прогнала. Кричала, чтобы я убирался.
– Дай ей время, – сказал Соболев, положив ладонь на стол. – Ей нужно пережить это.
В этот момент в ординаторскую почти вбежала медсестра, молоденькая девушка с заплаканными глазами и дрожащими губами. Ее голос срывался:
– Дмитрий Михайлович, Ольга Николаевна… она в смотровой, ей очень плохо! Кажется, приняла что-то!
Соболев и Денис сорвались с мест, словно их подбросило пружиной. В смотровой царил полумрак, тусклый свет из коридора едва проникал через приоткрытую дверь. Ольга лежала на койке, ее лицо было бледнее мела, дыхание едва уловимым. На полу валялась пустая упаковка из-под сильного снотворного. Соболев схватил ее за запястье, нащупывая пульс – слабый, нитевидный, но ровный.
– Зиночка, адреналин и все для промывания! Живо! – крикнул он через плечо. – Денис, помоги перенести ее в процедурную.
Они действовали быстро. Ольга была в сознании, но в состоянии глубокого ступора, ее глаза блуждали по потолку, не фокусируясь ни на чем. После промывания желудка и инъекции она начала медленно приходить в себя. Доктор Соболев сделал знак Гардемарину, чтобы вышел, и когда дверь закрылась, сел на край кровати, держа холодную руку Ольги в своих ладонях, его голос был тихим, но твердым, как сталь:
– Оля, что ты наделала? Зачем?
Она с трудом повернула голову, и в ее глазах блеснули слезы.
– Я виновата, Дима, – прошептала она, и ее голос сорвался. – Это я виновата в смерти мужа.
– Ты не виновата, – сказал Соболев, крепче сжимая ее ладонь. – Так сложилось. Он сражался с врагом и погиб. Ты должна жить. Ради его памяти, ради себя. Он бы никогда не простил тебе этого. Слышишь? Никогда.
Ольга заплакала, тихо, беззвучно, слезы просто текли по ее щекам, оставляя мокрые дорожки. Доктор Соболев неуклюже обнял коллегу, чувствуя, как ее тело сотрясается от рыданий. Сидел с ней, пока не уснула. Осторожно укрыв Ольгу одеялом, вышел из палаты. В коридоре ждал Жигунов.
– Как она? – спросил хриплым от пережитого волнения голосом.
– Стабильна, – ответил Соболев. – Но ей нужен покой. И хороший психиатр. Завтра же найду специалиста.
– Я могу… я посижу с ней, – начал Гардемарин, но Дмитрий оборвал его:
– Не сейчас. Ей нужно время прийти в себя. Одной.
Денис кивнул, опустив голову, его руки бессильно повисли вдоль тела.
– Пойдем, дружище, – сказал Соболев, кладя руку ему на плечо. – Нам тоже надо хоть немного отдохнуть. Завтра будет новый день. И он вряд ли окажется легче.
Они шли по длинному, гулкому коридору, где тусклый свет ламп отражался от белых, стерильных стен. За окнами стояла глубокая, безмолвная ночь, но им казалось, что этот бесконечный, тяжелый день никогда не закончится. Не успели дойти до ординаторской, как по госпиталю разнесся срочный вызов: разведгруппа попала под минометный обстрел, и одного из бойцов, капитана с позывным «Волк», доставили с тяжелейшим ранением в голову. Соболев и Жигунов, забыв про усталость, молча развернулись и пошли обратно.
Операция была запредельно сложной: трепанация черепа, ювелирное удаление осколка, отчаянная борьба с нарастающим отеком мозга. В какой-то момент капитан ненадолго пришел в сознание, – с такими ранениями погружать в медикаментозную кому нельзя, – и, с трудом шевеля пересохшими губами, попросил передать его жене письмо, спрятанное во внутреннем кармане куртки. Соболев пообещал выполнить просьбу, хотя прекрасно понимал, что шансы капитана на выживание стремятся к нулю.
Операция затянулась до самого рассвета. «Волка» перевели в реанимацию, но его состояние оставалось критическим. Утром, когда Соболев наконец смог присесть в ординаторской, он нашел письмо. Это была короткая записка, написанная корявым, спешным почерком на вырванном из блокнота листке: «Маша, прости, что не вернулся. Я очень вас люблю. Люблю тебя и детей. Живи за нас.» Дмитрий аккуратно сложил листок и положил в карман халата, решив, что сам отправит его, если капитан не выживет.
Тем временем Гардемарин, измученный тем, что Ольга по-прежнему не хотела никого видеть, вызвался помочь санитаром в приемном отделении. Там он столкнулся с молодым солдатом, который, несмотря на серьезное ранение в руку, наотрез отказывался от госпитализации, требуя немедленно отправить его обратно на передовую. Денис пытался его успокоить, но боец был непреклонен. Кричал, что его взвод остался без прикрытия и он не может бросить своих. В итоге пришлось вызвать охрану, чтобы силой уложить парня на носилки, а потом сделать укол. Лишь после этого рядовой утихомирился.
К обеду госпиталь снова погрузился в относительное затишье. Соболев, Прошина и Жигунов собрались в ординаторской, чтобы перевести дух. Они молчали, глядя в пустые чашки, но их мысли были об одном – о том, сколько еще таких дней и ночей им предстоит пережить. Ольга, стабилизированная после случившегося, оставалась под наблюдением медсестры Зиночки. Дмитрий уже договорился о ее консультации с психологом, понимая, что душевная боль коллеги быстро не пройдет.
Около двух часов в госпиталь поступило сообщение по рации: линия фронта сдвинулась, и в ближайшие часы ожидался новый поток раненых. Доктор Соболев посмотрел на Катю и Дениса, их усталые, осунувшиеся лица отражали его собственное состояние.
– Готовимся, – сказал он, тяжело поднимаясь. – Работа не ждет.