Письмо пришло неожиданно, как удар грома среди ясного неба. Его принес почтальон — молчаливый, хромой мужчина, который лишь протянул конверт и, не глядя в глаза, развернулся и ушел. Конверт был фронтовой, треугольник, сложенный с какой-то особой, солдатской аккуратностью. На нем — знакомый, до боли родной почерк. Сына.
Письмо пришло неожиданно, как удар грома среди ясного неба. Его принес почтальон — молчаливый, хромой мужчина, который лишь протянул конверт и, не глядя в глаза, развернулся и ушел. Конверт был фронтовой, треугольник, сложенный с какой-то особой, солдатской аккуратностью. На нем — знакомый, до боли родной почерк. Сына.
Вера Сергеевна взяла его дрожащими руками, чувствуя, как подкашиваются ноги. Она отступила в тень навеса, прислонилась спиной к прохладной стене сарая и долго не могла заставить себя развернуть послание. Каждое письмо от него было и благословением, и проклятием. Напоминанием о лжи, которая стала фундаментом их существования.
Она развернула треугольник. Бумага была тонкой, почти прозрачной, строки — неровными, как будто писано на колене или в спешке между боями.
"Дорогая мамочка! — начиналось письмо. — Получил твое письмо, за которое огромное спасибо. Читал и плакал, не стыжусь признаться. Так рад, что мои девочки живы и находятся с тобой. Эта мысль согревает меня здесь, в окопах, лучше любой печурки. Скажи Тане, что я очень по ней скучаю. Целую ее крепко и нашу доченьку Настеньку. Передай им, что я обязательно вернусь. Обязательно. Теперь у меня есть ради кого жить и бороться. Береги себя и их. Ваш любящий сын и муж, Александр".
Вера медленно опустилась на деревянную колоду у сарая. Письмо дрожало в её руках. Он верил. Верил каждой букве её лжи. И эта вера давала ему силы выживать там, в аду. Она спасла его надеждой, но отравила свою душу обманом.
Она сидела так, не зная, сколько прошло времени, когда услышала осторожные шаги. Перед ней стояла Лида, её лицо было бледным, глаза — огромными и полными тревоги.
— От него? — тихо спросила она.
Вера молча кивнула и протянула письмо. Лида взяла его, и Вера увидела, как по её лицу пробегает тень. Она читала медленно, шепча губами слова, и с каждым прочитанным словом её плечи опускались всё ниже, словно на них ложилась невидимая тяжесть.
— "Мои девочки", — прошептала она, дочитав до конца. — "Целую ее крепко и нашу доченьку Настеньку".
Она подняла на Веру глаза, полные страдания и какой-то безысходной тоски.
— Он так их любил, да? Настоящих. Таню и Настеньку.
Вера кивнула, не в силах вымолвить слово. Комок подступил к горлу.
— А я... я занимаю их место. Получаю его любовь, его тоску... а они лежат в братской могиле, и никто не знает, где она, — голос Лиды сорвался на надтреснутый, истеричный шепот. Она сжала письмо в кулаке, смяв тонкую бумагу. — Я не могу больше! Я не могу это носить в себе!
Она резко повернулась, словно собираясь бежать, но Вера вскочила и схватила её за руку.
— Куда ты?!
— Я не знаю! На край света! Лишь бы не слышать этого! Не чувствовать себя воровкой! — Лида вырывалась, её глаза блестели лихорадочным блеском. — Он ждет свою жену! Свою дочь! А я... я кто? Призрак? Подмена?
Вера держала её изо всех сил, чувствуя, как та слабеет, истекая слезами и горем.
— Ты — та, кто даёт ему надежду жить! — сказала она резко, встряхивая её. — Ты слышишь? Он пишет — "теперь у меня есть ради кого жить и бороться"! Это ты! Ты дала ему это!
— Но это неправда! — рыдала Лида, уже не сопротивляясь, просто плача на её плече. — Всё это — страшная, ужасная неправда!
— А война — это правда? — тихо спросила Вера, гладя её по волосам. — Смерть — это правда? То, что он может не вернуться, если лишить его этой надежды — это правда? Выбирай, Лида. Горькая правда, которая убьет его, или спасительная ложь, которая даст ему шанс выжить.
Лида замолкла, её рыдания постепенно стихли. Она стояла, прижавшись лбом к плечу Веры, и вся дрожала мелкой дрожью.
— Я не знаю, кто я, — прошептала она уже совсем тихо, устало. — Я забыла. Иногда мне кажется, что я и правда она. Таня. Но потом я просыпаюсь ночью и не могу вспомнить своего имени. Настоящего.
Вера отвела её в дом, уложила на кровать, напоила горячим чаем с мятой. Лида лежала с открытыми глазами, уставясь в потолок, и молчала.
Вечером, когда стемнело и Катя уже спала, Вера села писать ответ сыну. Она писала о том, как "Таня" заботится о них, как "Настенька" растет и шалит. Выдумывала несуществующие бытовые мелочи, создавая картину мирной жизни, которой не было.
Лида лежала неподвижно и слушала, как скрипит перо по бумаге. Потом она тихо сказала в темноту:
— Напиши, что я... что Таня... тоже по нему скучает. И ждет.
Вера подняла на нее глаза. В слабом свете керосиновой лампы лицо Лиды было серьезным и спокойным.
— И что мы любим его. Очень.
Вера кивнула и стала выводить эти слова на бумаге. Ложь продолжалась. Но теперь в ней появилась капля чего-то настоящего. Капля чужой, но такой нужной любви.
***
Осень пришла в Покровское внезапно и властно. Золотисто-багряный сентябрь сменился промозглым, с колючим ветром и затяжными дождями, октябрем. Война где-то далеко бушевала с прежней силой, но здесь, в глубоком тылу, её отголоски были иными: похоронки, приходившие в деревню всё чаще; скудные пайки, которые урезали ещё больше; и постоянное, ноющее чувство тревоги, витавшее в сыром воздухе.
Их странная семья из трёх женщин, связанных ложью и необходимостью, жила своими заботами. Вера Сергеевна, как глава этого маленького хозяйства, старалась извлечь максимум из того немногого, что у них было. Лида, окончательно оправившись, нашла себя в заботах по дому и огороду. Она оказалась удивительно трудолюбивой и изобретательной. Катя, пристроенная в сельскую школу, которая наконец-то открылась в здании бывшего клуба, с жадностью набрасывалась на знания, как на редкое лакомство.
Однажды, в один из тех редких дней, когда солнце пробивалось сквозь свинцовую пелену туч, Вера отправилась в сельсовет — получить весточку от сына и заодно обменять накопленные яйца на соль и керосин. Возвращалась она с чувством легкого облегчения — новое письмо от Александра было коротким, но бодрым. Он жив, здоров, бьёт врага. И снова — слова любви и тоски по «своим девочкам».
Подходя к дому, она услышала незнакомый голос — низкий, спокойный, мужской. Сердце её на мгновение ёкнуло: проверка? Но нет, голос звучал не официально, а... обыденно.
Во дворе, прислонившись к косяку двери в горницу, стоял незнакомый мужчина. Лет тридцати, в поношенной, но чистой гражданской одежде, с тростью в руке. Он что-то говорил, обращаясь внутрь дома, и на его лице играла легкая, сдержанная улыбка.
Лида стояла на пороге, заслонив собой вход, и слушала его, слегка склонив голову набок. На её щеках играл редкий для неё румянец.
Вера остановилась у калитки, затаив дыхание. Кто это? Откуда? И почему Лида, обычно такая замкнутая и настороженная с чужими, выглядит... заинтересованной?
Незнакомец заметил Веру первым. Он выпрямился, и улыбка с его лица мгновенно исчезла, сменившись вежливой настороженностью.
— Здравствуйте, — кивнул он ей.
Лида обернулась, и Вера увидела, как румянец на её щеках стал ещё ярче. В её глазах мелькнуло что-то похожее на смущение.
— Вера Сергеевна, это... это Антон Игнатьевич. Новый учитель в школе. Принёс Кате книжки, которые обещал.
— Антон Игнатьевич, — кивнула Вера, подходя ближе и оценивающе оглядывая мужчину. Учитель. Ранен? Или комиссован? Трость, легкая хромота, когда он сделал шаг навстречу.
— Очень приятно, — сказала она, протягивая руку. — Спасибо, что проявили заботу о девочке.
— Пустяки, — он пожал её руку. Ладонь была твердой, рабочей. — Катя — способная девочка. Очень сообразительная. И усидчивая. Редкое качество для её возраста.
Он говорил спокойно, взвешенно, глядя прямо в глаза. Но Вера, прожившая долгую жизнь, уловила в его взгляде на Лиду нечто большее, чем просто вежливый интерес коллеги по заботе о ребёнке.
— Заходите в дом, Антон Игнатьевич, — предложила она, всё ещё изучая его. — Попьём чаю. С сушёной малиной. Хорошо согревает.
Она нарочно сказала это, чтобы посмотреть на его реакцию. Он колебался всего секунду.
— Боюсь, что побеспокою...
— Нисколько, — мягко, но настойчиво парировала Вера. — Лида, поставь чайник.
Чай пили за столом в горнице, в тесной, но уютной комнатке. Катя, вернувшаяся из школы, сидела рядом с Антоном Игнатьевичем и с восторгом показывала ему свои тетрадки. Учитель оказался интересным собеседником. Он не болтал лишнего, но и не был угрюмым молчуном. Рассказал, что прибыл из соседнего района, где школа была разрушена при бомбежке. Упомянул, что ранение в ногу получил ещё в сорок первом под Ельней, комиссован, но работать может.
Вера наблюдала за ним пристально, как старая лиса. Она видела, как его взгляд незаметно возвращается к Лиде, как он ловит её движения, как старается вовлечь в разговор. И видела, как Лида, обычно молчаливая и скованная, постепенно оттаивала. Она даже засмеялась один раз, тихо, смущенно, когда Антон рассказал забавный случай из школьной жизни.
И в груди Веры защемило тревогой. Новая опасность. Не из особого отдела, не из сельсовета. Опасность гораздо более тонкая и непредсказуемая. Опасность имени Антон.
Когда учитель, наконец, собрался уходить, Вера проводила его до калитки.
— Спасибо за визит, Антон Игнатьевич. Заходите ещё. Кате ваше внимание очень полезно.
— Обязательно, — он кивнул и, помедлив, добавил: — У вас замечательная семья, Вера Сергеевна. Очень... тёплая.
Он ушёл, припадая на больную ногу, а Вера долго стояла у калитки, глядя ему вслед. Потом она вернулась в дом. Лида мыла посуду, её лицо было задумчивым, а на губах играл тот самый, не сходящий с лица смущенный румянец.
— Симпатичный мужчина, — негромко сказала Вера, принимаясь вытирать стол. — Женат, небось? На фронте жена?
Лида вздрогнула и чуть не уронила чашку.
— Не знаю... Не спрашивала...
— А надо бы спросить, — мягко, но настойчиво продолжила Вера. — Мало ли что. Ты же замужняя женщина. Муж на фронте. Негоже тебе, солдатской жене, с чужими мужчинами чаи распивать да улыбаться им. Люди заметят. Начнут сплетничать.
Она произнесла это без упрёка, даже с некоторой долей теплоты, но каждое слово било точно в цель. Румянец на щеках Лиды померк, сменившись привычной бледностью. Она опустила глаза.
— Я... я ничего такого... Я просто...
— Я знаю, детка, знаю, — Вера подошла и положила руку ей на плечо. — Но люди злы. И глаза у них злые. Они уже смотрят на нас. Помнишь, что говорила фельдшер? Помнишь ту женщину, которую увезли? Нам нельзя давать им ни малейшего повода.
Лида молча кивнула. Радость, которую она, возможно, почувствовала от простого человеческого внимания, угасла, сменившись грузом привычной осторожности и страха.
— Ты права, — прошептала она. — Прости меня.
Вера обняла её, чувствуя, как под тонкой тканью блузки вздрагивают её плечи. Она была права. Она защищала их. Но в тот момент, глядя на потухшее лицо Лиды, она впервые почувствовала себя не спасительницей, а тюремщиком. Тюремщиком, который запирает свою узницу в клетке лжи, лишая её последних проблесков простого человеческого счастья.
Ночью Вера долго ворочалась, не в силах уснуть. Она слышала, как с соседней кровати доносится ровное дыхание Кати и прерывистый, тревожный сон Лиды. А сама думала о сыне. О его письме. О его вере. И о том, что эта вера может быть разрушена не только проверкой из особого отдела, но и простым, человеческим взглядом симпатичного учителя с печальными глазами.
Она должна была держать оборону. Со всех фронтов.
***
Зима пришла рано и властно, за одну ночь замесив грязь деревни в хрустящую, белую глазурь. Снег завалил дороги, отрезал Покровское от большого мира, превратил его в заснеженный остров, где жизнь текла по своим, особым законам. Мороз сковал землю, выстудил избы, но их горницу он, казалось, обошел стороной. Здесь по-прежнему теплилось тепло — не только от печурки, но и от их странного, выстраданного союза.
Но тишину их зимней крепости нарушали письма. Треугольники с фронта приходили реже — зима затрудняла дороги, — но каждое из них было и благословением, и пыткой.
Антон Игнатьевич, учитель, стал появляться чаще. Под предлогом помощи с учебой Кати, он заходил, принося то стопку старых книг, то веточку засушенного вереска, то просто новости из сельсовета. Вера видела, как он смотрит на Лиду. И видела, как Лида старается не смотреть на него. Но избегать полностью не получалось — деревня маленькая, школа одна на всех.
Однажды он принёс фронтовую газету, где была заметка о части, где служил Александр. Все трое, затаив дыхание, вчитывались в скупые строчки, выискивая знакомую фамилию. Не нашли. Но Вера поймала на себе взгляд Антона — внимательный, изучающий.
— Ваш сын, Александр Николаевич, говорили, артиллерист? — спросил он как-то раз, помогая Вере чистить снег у калитки.
— Да, — коротко ответила она, стараясь не развивать тему.
— Храброе дело, — кивнул Антон. — Тяжелое. У меня брат в артиллерии служил. Погиб под Ржевом.
Он говорил это просто, без надрыва, но Вера почувствовала в его словах родственную боль. Боль, которую носят в себе все, кто ждет.
— Соболезную, — тихо сказала она.
— Спасибо, — он помолчал, а потом добавил: — Вам тяжело должно быть одной. С невесткой и ребёнком на руках. Мужа, говорила, потеряли в начале войны?
Вера почувствовала, как подступает холодный пот. Ложь имела свойство обрастать новыми деталями, и каждая из них могла стать фатальной.
— Да, — снова коротко бросила она. — Под Брестом.
Антон кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое — то ли понимание, то ли тень сомнения. Он словно сопоставлял факты, сверял даты. Но ничего не сказал.
Опасность пришла с другой стороны. От Матрёны Федосеевны. Хозяйка избы была женщиной замкнутой, недружелюбной, но до поры не проявлявла интереса к своим постоялицам. Пока не начались визиты учителя.
Как-то вечером, когда Антон уже ушёл, а Лида убаюкивала Катю, Вера вышла в сени и столкнулась с Матрёной. Та стояла у своей двери и смотрела на Веру колючим, недобрым взглядом.
— Часто он к вам похаживает, учитель-то, — просипела она, не здороваясь. — Непорядок. Мужик чужой, а у вас женщина молодая, муж на фронте. Люди говорить начинают.
Вера выпрямилась во весь свой невысокий рост.
— Какие ещё разговоры, Матрёна Федосеевна? Человек ребёнку знания приносит, доброе дело делает. На фронте побывал, ранен, комиссован. Какие могут быть разговоры?
— Доброе дело... — фыркнула старуха. — Я-то вижу, как он на твою невестку смотрит. И как она на него. Не к добру это. Солдатку с пути сбивать — последнее дело. Да и кто она такая, откуда — никому неведомо. Мало ли...
Она не договорила, но смысл её слов повис в холодном воздухе сеней. «Мало ли» — это было самое страшное. Подозрение. Оно витало в воздухе, цеплялось к одежде, проникало в щели.
— Спасибо за беспокойство, — ледяным тоном сказала Вера. — Но наше доброе имя я сама в состоянии защитить. И не дам порочить честь моей невестки. Она — жена героя, мать его ребёнка. И я прошу вас помнить об этом.
Она развернулась и ушла в свою горницу, чувствуя, как дрожат её руки. Стена лжи дала первую трещину. Не от официальной проверки, а от сплетен старой, завистливой женщины.
В ту ночь Вера не спала. Она лежала и слушала, как за стеной ворочается Лида. Потом услышала её тихие шаги, скрип отворяемой двери. Лида вышла во двор.
Вера накинула платок и последовала за ней. Лида стояла посреди белого двора, запрокинув голову к чёрному, усыпанному звёздами небу. На её щеках блестели слезы.
— Замерзнешь, дурочка, — тихо сказала Вера, подходя.
— Я не могу больше, — прошептала Лида, не глядя на нее. — Эти взгляды... Шепотки за спиной... Я чувствую себя... грязной. И виноватой. Хотя ничего не сделала.
— Я знаю, — Вера обняла её за плечи, чувствуя, как та дрожит от холода и от слёз.
— Он... Антон... Он хороший, — выдавила Лида. — И смотрит на меня так, как будто я... настоящая. Как будто я не призрак, не обман.
— Но ты — настоящая! — с жаром прошептала Вера. — Ты — здесь. Ты — живая. И ты даёшь силы моему сыну там, на фронте. Помнишь его письмо?
Лида молчала, глядя на звёзды.
— А если он вернётся? — вдруг спросила она так тихо, что Вера едва расслышала. — Твой сын. И увидит, что я — не его жена. Что всё это — ложь. Что будет тогда?
Вера сжала её плечи крепче. Этот вопрос терзал и её каждую ночь.
— Тогда... тогда мы скажем ему правду. Всю правду. И он поймёт. Он должен понять.
— А если не поймёт? — в голосе Лиды звучал настоящий ужас. — Если он возненавидит нас? Меня? За то, что я обманывала его все эти годы? За то, что занимала место его любимой?
Вера не нашлась что ответить. Она и сама боялась этого больше всего. Больше проверок, больше сплетен. Боялась ненависти собственного сына.
Они стояли так вдвоём посреди заснеженного двора — две женщины, связанные одной ложью, одной тайной и одним страхом перед будущим. Звёзды холодно мигали над их головами, не давая ответов.
А на следующее утро в деревню пришла новая похоронка. На этот раз — на мужа одной из их соседок. И все их личные драмы, все страхи и тайны моментально померкли перед лицом этого всеобщего, чёрного горя. Война напомнила о себе, показав, что её цена — всегда жизнь. И что их ложь, такая огромная и страшная для них, была всего лишь маленькой попыткой уберечь от этой цены хотя бы одного человека.
***
Война закончилась так же внезапно, как и началась. Не грохотом орудий, а далеким, ликующим гулом из репродуктора в сельсовете, криками «Победа!», плывущими над застывшей деревней, и слезами. Слезами радости, горя, облегчения и неверия.
Для их маленькой семьи весть о Победе была встречена не криками, а гробовым молчанием. Они сидели за столом — Вера, Лида и уже почти подросток Катя — и смотрели друг на друга. И в этом взгляде был не только вопрос «Что теперь?», но и тихий, леденящий душу ужас. Конец войне означал конец их лжи. Скоро он вернется. Александр. Настоящий муж Лиды. Настоящий отец Кати. Тот, кому они все эти годы писали выдуманные письма.
Лето 1945-го было странным и тревожным. Деревня потихоньку приходила в себя, ждала своих мужчин, хоронила последние вести о пропавших без вести. Возвращались солдаты — изможденные, повзрослевшие, с орденами и пустыми рукавами, с ожогами на лицах и тихим ужасом в глазах.
Антон Игнатьевич, их учитель, получил похоронку на жену, погибшую в блокаду. Он ходил ещё более замкнутый и молчаливый, и Вера видела, как Лида смотрит на него с новой, щемящей болью в глазах. Но между ними теперь стояла невидимая стена. Стена ожидания Александра.
Письма от сына приходили редко. Он писал, что часть выводят в тыл, что демобилизация будет не сразу. Каждое его письмо было наполнено нетерпением и тоской по «своим девочкам». Он подробно расспрашивал о Тане, о Настеньке, строил планы на будущее. Вера читала эти письма вслух, и с каждым словом в комнате сгущалась атмосфера надвигающейся катастрофы.
Лида молчала. Она стала ещё тише, ещё замкнутее. Она словно готовилась к казни. Катя, уже понимавшая многое, но до конца не осознававшая весь ужас их положения, то приставала к Лиде с вопросами о «папе», то замыкалась, чувствуя всеобщее напряжение.
Решение пришло внезапно. Его подсказала сама жизнь.
Как-то раз к ним зашла соседка — простая, добрая женщина, у которой муж вернулся без ноги.
— Слышала, Вера Сергеевна, вашего Александра Николаевича скоро ждете? — спросила она, присаживаясь на лавку. — Счастливая вы, что живым-здоровым возвращается. А вот у Марфы из третьего двора беда — зять вернулся, а дочка-то его, оказывается, ещё в сорок втором померла, тифом. А она ему всё писала, что жива-здорова. Так он теперь с ума сходит с горя. И на тещу зол, говорит, зачем обманывала. Еле разняли...
Соседка ушла, оставив после себя гробовую тишину. Вера смотрела в стол, чувствуя, как по спине бегут мурашки. История Марфы была точным отражением их собственной. И её финал был предсказуем.
В ту же ночь Вера разбудила Лиду.
— Собирайся, — тихо сказала она. — И Катю буди.
— Куда? — испуганно прошептала Лида.
— Уезжаем. Пока он не вернулся.
План созрел молниеносно. Они должны были бежать. Оставить всё. Сказать, что уехали к родне. Исчезнуть. Так будет лучше для всех. Для Александра, который будет помнить свою семью живой и ждущей его. Для них самих, чтобы не видеть ненависти и разочарования в его глазах.
Они собрали узелки — самое необходимое. Документы, немного еды, тёплые вещи. Вера оставила председателю записку — мол, срочно уезжаем к сестре в город, не дожидаясь сына.
Они шли по темной деревенской улице к покосившемуся сараю, где хранились подводы, чтобы на рассвете уехать с обозом в райцентр. Сердца колотились от страха и боли. Они украдывались, как воры, покидая свой дом, свою выстраданную за эти годы крепость.
И вдруг из темноты, от колодца, послышался скрип снега под чьими-то ногами. Они замерли, прижавшись к стене сарая. На дороге показалась высокая, худощавая фигура с котомкой за плечами. Он шел медленно, припадая на правую ногу, и внимательно вглядывался в таблички на домах.
Луна вышла из-за туч, и её холодный свет упал на его лицо. Изможденное, с резкими морщинами вокруг глаз, но такое родное. Лицо её сына. Александра.
Вера ахнула, судорожно сжав руку Лиды. Та стояла как вкопанная, не в силах пошевелиться, смотря на него широко раскрытыми глазами полными ужаса.
Он их ещё не видел. Он подошёл к их калитке, остановился, снял шапку и провел рукой по лицу. Потом толкнул калитку, и та с привычным скрипом открылась.
Они стояли в тени сарая, всего в двадцати шагах от него, и не могли двинуться с места. Их побег был прерван в самый последний момент. Самим предметом их страха и лжи.
Александр постоял у крыльца, потом обернулся, словно почувствовав чей-то взгляд. Его глаза, усталые и глубокие, вглядывались в темноту. Он увидел их.
Наступила тишина, звенящая и абсолютная. Он смотрел на трёх женщин с узелками в руках, застывших в немой сцене. Смотрел на мать. Потом его взгляд упал на Лиду. Он всматривался, щурясь, не веря своим глазам. Прошло три долгих года. Он видел лишь старые, пожелтевшие фотографии.
— Таня? — его голос, хриплый и сломленный, прорезал тишину, как нож. — Мама? Это вы?
Он сделал шаг вперёд, потом ещё один. Он улыбался — растерянной, счастливой, неверующей улыбкой. Он не замечал их перекошенных от ужаса лиц, их готовности к бегству. Он видел только то, что ждал все эти годы.
— Я дошёл, — прошептал он, уже совсем близко. — Я же обещал вернуться.
И он распахнул руки, чтобы обнять свою жену. Свою Таню. Которая стояла перед ним, бледная как смерть, готовая рухнуть без чувств.
Вера Сергеевна поняла, что бежать уже поздно. Поезд ушёл. Ложь, которую она создала, теперь должна была пройти свою главную проверку. Испытание правдой встречи.
***
Он стоял перед ней, весь — ожидание, вся — надежда, вся — боль трёх лет разлуки. Его руки были распахнуты для объятий, а в глазах светилось такое доверие и такая любовь, что у Лиды перехватило дыхание. Она сделала бы шаг назад, к спасительной темноте, но ноги не слушались, будто вросли в промёрзшую землю.
Вера Сергеевна, чувствуя, что ещё секунда — и всё рухнет, сделала шаг вперёд, заслоняя Лиду собой.
— Сашенька... сынок... — её голос дрогнул, сорвавшись на шепот. — Ты... ты как? Дошёл? Целый?
Но он уже не смотрел на неё. Его взгляд был прикован к Лиде.
— Таня... — снова произнёс он, и в его голосе послышалась первая, едва уловимая тревога. — Что с тобой? Ты не рада?
Лида молчала. Она не могла вымолвить ни слова. Она только смотрела на него широко раскрытыми глазами, полными такого ужаса, что его улыбка постепенно стала гаснуть. Руки его медленно опустились.
В эту страшную, невыносимую паузу вмешалась Катя. Она, маленькая и испуганная, инстинктивно рванулась к Лиде, обвила её руку и спрятала лицо в складках её платья.
— Мама... — прошептала она жалобно, не в силах понять, что происходит, но чувствуя надвигающуюся беду.
Это слово, сказанное в тишине ночи, прозвучало как выстрел. Александр отшатнулся, будто его ударили. Его взгляд метнулся от бледного, испуганного лица Лиды к прижавшейся к ней девочке, потом — к лицу матери, искавшей в его глазах понимания, которого не могло быть.
— Что... что происходит? — его голос стал тихим, опасным. Он медленно, как во сне, поворачивался к Вере. — Мама? Кто это? Где Таня? Где Настя?
Вера увидела, как рушится всё. Рушится в одно мгновение. Все её годы лжи, все её жертвы, вся её любовь — всё превращалось в прах перед его израненным, не понимающим взглядом. Она открыла рот, чтобы сказать что-то, найти слова, но вместо них из горла вырвался лишь сдавленный стон.
И тогда заговорила Лида. Голос её был тихим, прерывающимся, но удивительно твёрдым.
— Твоей Тани... и Насти... нет в живых, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Они погибли. В сорок втором. Под бомбёжкой.
Александр замер. Казалось, он даже не дышит. Он смотрел на неё, не понимая, не веря.
— Что?.. — это было не слово, а выдох, полный такой боли, что Вера невольно сжала кулаки. — Что ты говоришь?.. Кто ты?
— Меня зовут Лидия, — она выпрямилась, отпустила руку Кати и сделала шаг к нему. — Твоя мама спасла мне жизнь. Тогда, в том городе. Она назвала меня твоей женой, чтобы меня не бросили, чтобы взяли в эвакуацию. А Катя... — её голос дрогнул, — Катя не твоя дочь. Её мама погибла в другом эшелоне. Мы просто... мы просто все друг у друга остались.
Она говорила быстро, сбивчиво, пытаясь выложить всю правду, пока хватало сил. Говорила о фургоне, о бомбёжке, о том, как Вера, поддавшись порыву, крикнула, что она — её невестка. Говорила о годах лжи в письмах, которая давала ему силы выжить.
Александр слушал, не перебивая. Его лицо постепенно каменело. Из него уходила жизнь, уходила надежда, уходила вера. Он стоял, опустив голову, и слушал приговор своей мечте, своей любви, своему счастью.
Когда Лида замолчала, наступила тишина, более страшная, чем любой взрыв. Потом он медленно поднял на мать глаза. В них не было ни злобы, ни ненависти. Только пустота. Бездонная, леденящая пустота.
— Зачем? — спросил он тихо. — Мама, зачем?
Вера попыталась подойти к нему, но он отступил, как от прокажённой.
— Сынок... Сашенька... Я хотела... Я боялась, что ты не выдержишь... Ты же писал, что только ради них и держишься... — она плакала, слова путались, были бессвязными и жалкими.
— Ты всё это время... все эти годы... позволяла мне верить... — он говорил медленно, с трудом подбирая слова. — Я жил этим. Шёл сюда, к ним. Думал о них в самом пекле. А их... их уже три года как нет. И ты знала.
Он повернулся и посмотрел на их дом — на окно, где должна была спать его дочь, на крыльцо, где должна была его ждать жена. Потом его взгляд упал на узелки в их руках.
— А это... вы что, собирались уходить? Убежать? Чтобы не видеть этого? — он горько усмехнулся, и это было страшнее любой ярости. — Как удобно.
— Александр... — начала Лида.
— Молчите! — его голос, внезапно сорвавшись на крик, прокатился по спящей улице. Он впервые назвал её не Таня. — Молчите! Вы все... вы все в этом участвовали. Вы все меня обманывали.
Он отступил ещё на шаг, окидывая их взглядом — мать, стоящую в слезах, чужую женщину с испуганными глазами, девочку, прижавшуюся к ней. Трёх чужих людей, связанных общей ложью.
— Я не могу... — он покачал головой, и в его глазах стояла такая боль, что смотреть было невыносимо. — Я не могу на вас смотреть.
Он развернулся и пошёл прочь. Не в дом, а прочь от них. По пустынной, тёмной улице, в никуда. Его фигура, ещё недавно такая прямая и полная надежды, теперь сгорбилась и казалась беспомощной.
Вера сделала шаг за ним.
— Саша! Сынок! Вернись!
Но он не обернулся. Он просто шёл, растворяясь в предрассветной мгле.
Они остались стоять втроём — с разбитыми сердцами и узлами в руках, у порога дома, который перестал быть их крепостью. Правда, которую они так боялись, оказалась страшнее, чем они могли представить. Она не принесла освобождения. Она принесла только новую, невыносимую боль.
Ложь во спасение обернулась правдой, убивающей душу. И цена за спасение оказалась самой высокой из всех возможных.
Продолжение в Главе 3