Неподкупный и его круг почитательниц
Максимильен Робеспьер, «Неподкупный», был человеком-парадоксом. Сухой, педантичный адвокат из Арраса с тихим голосом и в вечно напудренном парике, он обладал странной, почти гипнотической властью над толпой. Но ещё более странной была его власть над женщинами. С конца 1791 года, когда его звезда взошла на политическом небосклоне революционного Парижа, к нему потянулись вереницы экзальтированных дам. Они падали к его ногам, засыпали его восторженными письмами, пленённые, как писала одна из них, «его прекрасной мужественной душой». Молодая вдова из Нанта предлагала ему себя и сорок тысяч ливров приданого. Дочь его домовладельца Мориса Дюпле, Элеонора, считалась его «вечной невестой» и, по слухам, ждала лишь окончания революционных бурь, чтобы пойти под венец. Робеспьер, казалось, оставался холоден к этим знакам внимания. Он был женат на Революции, и земные страсти его не интересовали. Или, по крайней мере, он хотел, чтобы все так думали. Он тщательно культивировал образ аскета, живущего лишь одной идеей. Но даже в этой коллекции восторженных поклонниц одна фигура стоит особняком, ломая все стереотипы. Это была не юная дева, сражённая его красноречием, а шестидесятилетняя английская монахиня.
Её звали Мэри Фримен Шепард. Родившись 9 октября 1731 года, она принадлежала к миру, который Революция стремилась уничтожить. Будучи монахиней бенедиктинского ордена, она, казалось, должна была с ужасом взирать на гонения на церковь во Франции. Но Мэри была женщиной непростой. В 1889 году писатель Джон Голдсуорт Элджер, заинтригованный её письмами, откопал в архивах сведения о ней: полиглот, с манерами «немного мужскими, а порой и бесцеремонными». И эта женщина, как и многие её соотечественники-интеллектуалы, была очарована первыми актами французской драмы. Клятва в зале для игры в мяч, взятие Бастилии, Декларация прав человека и гражданина — всё это казалось зарёй новой эры, рассветом свободы для всего человечества. Тысячи британцев с энтузиазмом следили за событиями по ту сторону Ла-Манша. Поэты Вордсворт и Кольридж писали восторженные оды, радикальные клубы в Лондоне и Манчестере устраивали банкеты в честь французских побед. Мэри Фримен Шепард не стала исключением. Она увидела в Робеспьере не просто политика, а пророка нового мира, верховного жреца культа Разума и Справедливости. И она решила, что должна внести свой вклад в это великое дело. Она пересекла пролив и прибыла в Париж, готовая служить Революции и её Неподкупному лидеру. Она просто ещё не знала, что у Революции были свои, весьма специфические представления о том, кто и как может ей служить.
Письмо, продиктованное уязвлённой гордостью
17 января 1792 года в скромную квартиру Робеспьера на улице Сент-Оноре, в доме столяра Дюпле, доставили письмо. Оно было написано на французском, с резким, почти вызывающим тоном, который совершенно не вязался с обычными подобострастными посланиями его почитательниц. «Мсье, — начинала автор, — я не люблю двуличия, я никогда не прибегаю к нему ни по какому поводу и ни с кем, и я не потерплю, когда его применяют ко мне. Вы использовали его, мсье, по отношению ко мне». Дальше — больше. Автор письма, таинственная англичанка Дж. Фримен Шепард, обвиняла Робеспьера в том, что он обманул её. Он якобы заверил её, что примет «скромное подношение на благо общего дела», но своего слова не сдержал. Что это было за подношение? Из дальнейшего текста становилось ясно, что речь шла о деньгах, предложенных в виде векселя, который Робеспьер так и не обналичил. Для Мэри это было не просто отказом, а личным оскорблением.
«Моя иллюзия была такой сладкой и приятной, и пробуждение от неё тем более мучительно, — продолжала она, смешивая политический пафос с едва прикрытой обидой. — Вы обязаны, мсье, по совести, а также из жалости, возместить мне это реальностью. [...] Вы взяли на себя, мсье, обязательство принять его и получить по нему плату, когда пришли сюда, чтобы заверить меня в том, как вы собираетесь его использовать». Это был поразительный документ. Сочетание личных чувств, финансовых вопросов и высокой политики, как позже охарактеризовали его историки. Шестидесятилетняя монахиня не просто предлагала деньги, она требовала внимания, признания своей роли в великом деле. Она упрекала Робеспьера в неуважении к англичанам, к её полу, напоминая, что французы всегда славились своей галантностью. «Горе нам, если Революция отнимет у нас эту драгоценную привилегию», — писала она, искусно играя на струнах мужского тщеславия. И подпись была под стать всему письму: «С самой упорной решимостью добиваться удовлетворения, пока я его не получу, имею честь быть, мсье, вашей мстительной (sic) слугой».
Робеспьер сохранил это письмо. Почему? Возможно, оно позабавило его своей эксцентричностью. А может, он, человек, окружённый лестью и заговорами, оценил эту странную прямоту. Он привык, что ему либо заискивающе кланяются, либо тайно ненавидят. А тут — требование, ультиматум, почти объявление войны от лица пожилой англичанки. Он, «Неподкупный», который демонстративно жил в скромности и отказывался от любых подарков, чтобы не дать ни малейшего повода для обвинений в коррупции, столкнулся с донором, который был в ярости не от того, что её деньги взяли, а от того, что их не взяли. Для Мэри Фримен Шепард её дар был не просто деньгами, а символом её причастности, её билетом в историю. Отказавшись от векселя, Робеспьер не просто проявил свою знаменитую щепетильность, он вычеркнул её из числа соратников, превратив из «патриотки» в назойливую просительницу. И этого её гордость стерпеть не могла.
Патриотизм, измеряемый в башмаках
Не добившись своего с деньгами, Мэри Фримен Шепард не сдалась. Она решила зайти с другой стороны. Если Революция не хочет её анонимных пожертвований, она сделает жест, который нельзя будет проигнорировать. В феврале 1792 года она связалась с Пьером Рьелем де Бёрнонвилем, будущим военным министром, и через него передала в Национальное собрание новое предложение. «Гражданка Фримен, английская патриотка» предлагала «обуть всех солдат-добровольцев за счёт выделения суммы в двести франков». Предложение было странным и не до конца ясным — то ли она давала двести франков, то ли предлагала некий план по обувке армии на эту сумму. Но контекст был важнее. Франция готовилась к войне с монархической Европой. Армия, состоявшая из необученных, плохо экипированных добровольцев, отчаянно нуждалась во всём, и в первую очередь — в обуви. Патриотические дары текли рекой. Женщины жертвовали свои драгоценности, мужчины — часть жалованья. В этой атмосфере всеобщего порыва жест англичанки был как нельзя кстати.
Скорее всего, её дар приняли. В протоколах Конвента того периода зафиксированы сотни подобных предложений. Но Мэри, вероятно, снова почувствовала себя обманутой. Она ожидала, что её имя прозвучит с трибуны, что ей выразят публичную благодарность. А её дар, скорее всего, просто утонул в массе других. К тому же, она была не единственной британкой, горевшей желанием помочь. Из-за Ла-Манша прибывали целые корабли, гружённые обувью, собранной по подписке тысячами британских сторонников Революции. На фоне этих массовых поставок индивидуальный жест пожилой монахини, пусть и щедрый, мог показаться незначительным. Её гордость снова была уязвлена. Она хотела быть уникальной, единственной в своём роде «английской патриоткой», а оказалась лишь одной из многих. Якобинцы, к которым она так стремилась, смотрели на неё со смесью удивления и недоверия. Для этих прагматичных, суровых людей, занятых борьбой за власть и подготовкой к войне, одержимость пожилой иностранки казалась в лучшем случае чудачеством, а в худшем — подозрительной навязчивостью. Они не могли принять её всерьёз. Робеспьер и его соратники были поглощены реальной политикой, им было не до душевных терзаний экзальтированной англичанки, которая измеряла свою преданность Революции то в ассигнациях, то в солдатских башмаках.
Когда иллюзии сталкиваются с реальностью
Иллюзии Мэри Фримен Шепард, как и многих других иностранных симпатизантов, начали рушиться осенью 1792 года. Победа при Вальми, казалось бы, должна была укрепить веру в Революцию, но за ней последовали сентябрьские события — мрачные дни самосуда в парижских тюрьмах, унёсшие жизни тысяч заключённых. Весть об этом потрясла Европу. Затем, в январе 1793 года, был казнён король Людовик XVI. А в феврале революционная Франция объявила войну Великобритании. В одночасье все англичане, находившиеся на территории республики, превратились из «друзей свободы» в потенциальных шпионов и вражеских агентов. Атмосфера всеобщего братства сменилась шпиономанией и ксенофобией. Начались аресты. Многие британцы, ещё вчера пировавшие с якобинцами, оказались в тюрьмах.
Мэри, со своей настойчивостью и странными финансовыми предложениями, была идеальным кандидатом на роль шпионки. Но её, похоже, больше заботили дела религиозные. Будучи ревностной католичкой, она была шокирована антиклерикальной политикой якобинцев. Но вместо того чтобы бежать, она затеяла новую авантюру. Она попыталась повлиять на Сципиона Риччи, бывшего епископа, ставшего вероотступником и примкнувшего к Революции. Мэри, видимо, решила, что может спасти его душу, и пыталась убедить его примириться с Римом, возможно, даже предлагая ему деньги. Это было рискованным предприятием в разгар террора — вести тайные переговоры на религиозные темы, будучи иностранкой из враждебной страны. В январе 1793 года она едва избежала ареста. Чаша её терпения, или, скорее, везения, была переполнена. Разочарованная, обиженная и, вероятно, напуганная, она вернулась в Лондон. Революция, в которую она так страстно верила, показала ей своё иное, суровое лицо. Её кумир, Робеспьер, превращался в лидера, чья власть крепла на фоне террора, а Франция, страна «свободы, равенства и братства», стала небезопасным местом для тех, кто любил её на расстоянии.
Новая миссия во имя веры
Вернувшись в Англию, Мэри Фримен Шепард не успокоилась. Её неуёмная энергия требовала выхода. Потерпев фиаско на политическом поприще, она нашла себе новое поле битвы. В 1797 году, под псевдонимом «Гарриет Августа Фримен», она опубликовала перевод утопического романа «Год 2440-й, сон, если таковые и бывают». Автором был Луи-Себастьян Мерсье, бывший депутат Конвента и якобинец. Выбор книги был очередным парадоксом в жизни Мэри. Этот роман описывал будущее, где женщины были сексуально эмансипированы, а религия представляла собой странную смесь христианства и философии Лейбница. Как убеждённая католичка и монахиня могла продвигать такие идеи — загадка. Возможно, она видела в этом тексте критику современного ей общества, а может, её просто привлёк его революционный дух, по которому она, несмотря ни на что, скучала.
Но этот литературный опыт был лишь временным увлечением. Главной страстью её поздних лет стала защита католицизма. Она, приходившаяся родственницей лондонскому банкиру и, видимо, обладавшая значительными средствами, посвятила остаток жизни тому, что умела делать лучше всего: прозелитизму с помощью денег и писем. Она финансировала католические миссии, поддерживала священников-эмигрантов, бежавших от Революции, и вела обширную переписку. И в этих письмах, как говорят, снова прорывался её старый стиль — настойчивый, требовательный, порой даже угрожающий. Она сменила одного «неподкупного» на другого, и теперь её идеалом был не Робеспьер, а Папа Римский. Её борьба за чистоту веры была такой же яростной и бескомпромиссной, как и её недолгий роман с Революцией. Мэри Фримен Шепард умерла 29 июня 1815 года. Она прожила долгую, 83-летнюю жизнь, полную страстей, разочарований и неутомимой борьбы. Её история — это история о том, как глубоко личные, почти интимные чувства могут переплетаться с великими историческими событиями, и как одна упорная женщина пыталась купить себе место в истории, предлагая то деньги, то солдатские башмаки, то спасение души. Она так и не получила того удовлетворения, которого требовала от Робеспьера, но оставила после себя одно из самых странных и человечных писем той безумной эпохи.
Понравилось - поставь лайк и напиши комментарий! Это поможет продвижению статьи!
Подписывайся на премиум и читай дополнительные статьи!
Тематические подборки статей - ищи интересные тебе темы!
Поддержать автора и посодействовать покупке нового компьютера