Все главы здесь
Глава 28
А ближе к вечеру дед Тихон принялся готовить другой отвар — кору дубовую покрошил, подорожника лист измельчил, да шепнул над ним:
— На силу, на кровь, на живот.
Потом ложкой понемногу в рот Степану вливал. Тот сначала захлебнулся, закашлял, но дед ладонью по груди хлопнул — и пошло. Глотнул парень, потом еще.
— Во, — Тихон ухмыльнулся, — береть вода. Жить будешь, санок, жить будешь.
И опять приложил к ране тряпицу, да рукой загладил, будто тепло из своей ладони прямо в тело передавал.
Час за часом так и шло: дед над печью, дед над больным, дед в уголке у узелка — травы перебирает, да каждый корешок знает, как родного.
Лицо Степана вскоре чуть порозовело, жар с лба спал понемногу.
А дед:
— Битва ишо идеть.
И уж сменив тряпицу в который раз, обернулся — глядь, а Настя у стены сидит, рядом с Федором — пришла, отдохнула чуток.
Увидев, что дед на нее смотрит, спросила:
— Как он нынча? Я… я усе прально делала, дедуся?
Старик кивнул, и в этом кивке — вся его похвала.
— Прально, унученька. Ты ж ево от смерти удержала. Держала, как мать дитя держить. Не всяк так сумееть. Иная знахарка бы не справиласи.
У Насти в глазах слезы блеснули — от облегчения, от радости.
— Значица, не зря…
— Не зря, — твердо сказал дед и ладонь ей на плечо положил — теплую, крепкую, будто в эту секунду часть своей силы в нее перелил. Настя даже вздрогнула, будто жаром обдало, и впервые за все время позволила себе улыбнуться.
— Благодарствую, дедуся, — прошептала.
Тихон глянул на нее:
— И я тебе. Отдыхай, голубка. Ты свое дело сделала. Таперича мой черед.
И снова к больному вернулся, наклонился над Степаном, ладони свои на раны приложил, да тихо, шепотом, словно для себя, снова начал молитву, да уж другую:
— Дитя Божие, дай силу телу слабому, кровь верни, сердце не гаси, дыханье держи. Пусть солнце коснетси ево щек, пусть лес свежий подышить с ним, пусть каждое дерево и каждая трава помогуть телу исцелитьси. Кто живеть по правде — тот вернетси к свету, к жизни. Аминь.
Слова его струились над больным, легкие, как ветерок. Настя, сидя рядом, чувствовала, как тепло от рук и слов дедовых разливается по комнате, поднимается к ее груди, в сердце.
Час за часом, Настя наблюдала за дедом, да за Степаном. Он розовел медленно, но дыхание стало ровнее, а жар постепенно спадал.
Дед Тихон, не сводя глаз с тела молодого парня, перекладывал повязки, смазывал мазями, шептал тихие слова: «Держиси, дитя. Встанешь, ишо будешь ходить по лесу, по полю».
Руки Насти еще дрожали, но сердце наполнилось тихой радостью.
Пока Степан медленно приходил в себя, по деревне уже поползли новые сплетни. Слух шел, что Настя якобы ведьма, что сама лечит людей без всякой науки, а дед Тихон — колдун настоящий, со своими травами и заклинаниями.
— Эй, Марфушенька, — бубнила тетка Капитолина, — с дедым старым путаешьси, а дитятко-то прижила, ишо чевой доброва-то ить…
Марфа, недолго думая, взяла ведро с водой и окатила бабу, так что та завизжала и отскочила:
— Ты чевой, малахольна?
— Вот так! — буркнула Марфа. — Малахольна я! А то как жа! И усем или так и кажи: кто сунетси к мене, усе такими как ты убегуть!
А другая баба, Галюня, подкатив к Дарье, цеплялась:
— А у тебя слыхала я, Дашка, ить в хате колдуны. Либошто правда? Аль брешуть бабы?
— Главно дело, Галка, чтоба у тебе их не было у хате! А за мене не беспокойси, — спокойно ответила Дарья. — За своей хатой гляди шибча, да за своим Панкратом.
— А чевой мой Панкрат? — взвилась Галя.
Дарья, зная ревнивый характер соседки, специально упомянула Панкрата да и закрыла дверь на щеколду.
Но Галя уцепилась как клещ — она принялась колотить в дверь и орать:
— Ты ж пошто моева Панкрата чичас тронула? А? А ну выйди и кажи! Знашь чево о ем?
Но Дарья и не думала объяснятся с занудной Галкой.
И так деревня гудела: кто пересказывал то, что слышал, а кто и добавлял что-то свое, кто просто удивлялся, как так чужая девка и дед со своими науками лечат Дашкиного сына, откуда взялись?
…Вечером Степан медленно шевельнулся на лавке, открыл глаза с трудом. Сначала все вокруг было мутным пятном, но потом он различил лица: вот мать, а вот и батя. Девка какая-то чужая, дед…
— Катя… где Катя? — прохрипел он, голос дрожал, сипел от жара и слабости.
Настя опустила взгляд, стараясь не встречаться с его глазами:
— Она… ушла только что, — тихо сказала, почти шепотом.
Дарья встряла сразу, упала на колени к изголовью кровати:
— Степушка миленькай пришел в себе! И не было ее здеси, Степа. Токма Настя с тобой хороводитси все день и ночь. И дед ишшо ейнай севодни приехамши тебе лечить. А Катька твоя… кто ж знат, иде она. Вродя как хворая лежить.
Глаза Федора светились радостью:
— Эх, санок мой… живой, живой! Благодарю тебе, Господи…
Размашисто перекрестился.
Степан, глядя на Настю, моргнул несколько раз, словно пытаясь сосредоточиться. В голове его смешались образы болезни, боли и заботы:
— Чевой… чевой-то не узнаю я тебе… Кто ты?
Настя, сдерживая эмоции, едва заметно улыбнулась и наклонилась ближе:
— Настя я…
Степан кивнул, хотя не вспомнил эту девку. Он поднял голову, глаза ясные, взгляд цепкий, словно только что выбрался из тьмы.
— Щ… щей… хочу… — пробормотал едва слышно, но в голосе было столько жизни, что всем стало радостно.
Дарья аж заулыбалась, забыв на миг усталость и тревогу.
— Господи, очнулси! Щи… Щи просить! — и начала скакать по хате, как будто совсем юная девка. Схватилась за чугунок, да неловко, разбила, принялась собирать осколки, руки дрожат, порезалась, вскрикнула, вскочила, схватила корзину с картошкой.
Настя обняла Дарью:
— Тетка Дарья, успокойси! Чичас, сразу принесу. Марфа вчерась готовила и, не теряя времени, побежала в хату к Марфе.
— Степа пришел в себе! Щец просить! — радостно с порога крикнула Настя. — Дык у тетки Дарьи ничевой нет. Не стряпала два дня.
Марфа так и подпрыгнула от слов Насти:
— Ой, Господя! Чевой жа самя ели? И я ж дура какая!
— покачала Марфа головой и загремела чугунками, ухватила первый попавшийся да в него и принялась щи наливать, но Настя остановила ее за руку:
— Не в ентот, тетка Марфа! — мягко сказала. — Степе больному надобно понемножку. Он же еле живый. Давай поменьша горшочек.
— Енто верно, верно, — спохватилась Марфа, — да токма и самя поедитя: и ты, и Дашка, Федор да дедушка.
Настя кивнула. И то верно, все голодные.
И пока она наливала, Настя глядела, как пар поднимается над горшком — аромат кислой капусты разошелся по всей избе, защекотал ноздри, у самой слюна подступила, да разве ей теперь до еды — вон, Степан живой!
Марфа прикрыла крышкой, обвязала рушником:
— На, милмоя, неси скорее, а то остынуть успееть.
Настя прижала горячий, тяжелый чугунок к груди, побежала в хату Дарьи, и сердце ее стучало так, будто хотело вырваться наружу.
Радость переполняла: Степа очнулся, щей попросил! Хотелось лететь, а не идти. Но весна стояла в полном разгаре: земля рыхлая, каша под ногами, лужи.
Она оступилась, поскользнулась — и рухнула прямо в жидкую грязь. Горшочек разлетелся, щи брызнули во все стороны.
Татьяна Алимова