Все главы здесь
Глава 27
Дед Тихон вынул из сумы скляночки, узелки, травы сухие, коренья — стол враз покрылся богатством лесным, да снадобьями, каких ни одна деревенская баба сроду не видывала.
Дарья испуганно глядела на это действо, перекрестилась:
— Господи, благослови мя, грешныю. Это жа чевой такоя деется?!
А Настя тихо отступила в угол, и сердце у нее забилось часто: «Вот он… дед мой. Наконец-то. Слава тебе Господи. Таперича усе ладно будеть!»
Перекрестилась троекратно и присела устало. Вся жизнь будто сразу утекла из нее мгновенно. Настенька почувствовала, как ослабли руки, ноги, как пусто сделалось в голове, а взор стал мутным.
Тихон, управившись с узелками, оглянулся — и взгляд его остановился на Насте.
Она, ссутулившись, сидела на лавке: глаза красные, под ними тени синие, лицо осунулось. Видно сразу: ночь да день без сна, без еды, на одном дыхании.
«Не жрамши, не спамши!» — подумал дед и покачал головой.
— А ты, девка, — сказал негромко, но так, что спорить не вздумаешь, — ступай-ка в сенцы, да в чулан, да хочь на лавку… какую! Ложиси. Спать тебе надобно.
— Да чевой жа у чулан? — всплеснула руками хозяйка. — Ить у мене кровати нет?
Настя качнула головой:
— Нет, дедуся, как жа я… Я ж тут… вдруг надоть чевой тебе будеть! Подсобить.
А он рукой отмахнулся, будто муху отогнал:
— Надоть будеть — я сам тебе кликну. Ты жа без мене обошласи как-то? Думашь, я без тебе не обойдуси? Усе прально делала. Молодец, Настена. У мене единый закон для всех: коли человек без сна да без хлеба — он не помощник, а одна беда. Так што марш — есть и спать.
— Но… — еще попыталась она противиться.
Тихон глянул на нее прищуром тяжелым:
— Ты кому енто сказала «но»? Мене, либошто?
И враз — как ветер сдул. Настя потупилась, смутилась, но внутри — тепло, будто похвалил он ее: признал, что старалась, что не зря над парнем гнулась.
Дарья шепнула, нагнувшись:
— Ступай, Настюшка! Дед сказал — слушайси. Я тебе у себе постелю: перину мягкую…
— Нет, — Настя покачала головой. — Я к Марфе пойду.
И Тихон уже мягче добавил:
— Не бойсь, унуча! Ты молодцом. Видать, што удержала, пока мене дожидалиси! Но таперича мой черед. Дай и старому поработать, а ты сил набирайси. Еще пригодишьси.
Он подхватил склянку, начал мерить капли в кружку, а Настю, словно малую, прямо взглядом вытолкал из избы.
Настя вышла во двор, вдохнула чистого воздуха и пошла в хату к Марфе. Та приняла ее без слов, накормила щами и уложила на самое лучшее место в хате.
Настя улеглась, даже не раздеваясь, и сначала все слушала — как в хате скрипят половицы, как Марфа осторожно передвигается по горнице и как шикает на Анфиску, чтобы та вела себя потише.
— На двор иди! — в конце концов наказала она дочери. — Настя не спамши совсема. Пущай отдыхат. Как умаяласи девка нынче.
Сердце Насти все рвалось назад, но глаза закрылись сами собой, дыхание стало ровным, спокойным, будто камень с души свалился: усталость все-таки словно теплой тряпицей обмотала ее плечи, и девушка провалилась в глубокий сон.
Марфа заглянула, поправила ей одеяло, перекрестила и шепотом сказала:
— Спи, голубка моя, спи… умаяласи! Шутка ли дело? Как настояща знахарка!
А снился ей Степан, и она шептала ему:
— Держиси, милый! Усе ладно будеть таперича. Деда мой приехал на подмогу. А он, знашь, какой! Ого!
Но тут к Степе подошла высокая, красивая, статная девушка. Настя поняла — это ж его невеста Катерина. Она, взглянув на жениха, сморщилась, заткнула нос двумя пальцами и ушла.
…А в хате Дарьи тем временем Тихон уже за работу принялся: рука у него твердая, каждое движение отточено. Склянки, травы, горячая вода на столе, тряпки чистые — все под рукой. Да и Дарья наготове.
Дед нагнулся над Степаном, послушал дыхание, глянул на раны, повел головой и пробурчал:
— Ну, ничевой. Будем вытаскивать. Не впервой.
И зашуршали в его руках коренья да тряпицы, зазвенели склянки, запахло травами — так, что вся хата наполнилась терпким лесным духом.
Тихон склонился над Степаном, обмыл раны теплым снадобьем, тряпкой чистой обсушил, да и зашептал, едва губами шевеля, словно тайну в мир выпускал:
— Кровь уймиси, боль смириси,
жилка с жилкой срастиси,
кость к кости прилеписи,
тело к телу прижиси.
Не рви, не жги, не губи —
а живи, живи, расти.
Он каждое слово повторял трижды, будто нитку на узел завязывал, и рука его шла размеренно: то повязку поправит, то травы подсыплет, то ложкой отвара в рот Степану вольет.
Дарья, стоя рядом, только крестилась и шептала вслед:
— Господи, помоги… Пречистыя Дева Мария! Пребуде с намя, грешнымя! Спаси и сохрани сына мово!
А в хате запах полыни и зверобоя крепчал, и казалось, будто сама печь теплым дыханием помогала деду.
Степан после дедовой молитвы тише стал, дыхание ровнее пошло, лоб уж не так горел. Тихон вздохнул, глянул на Дарью — та сидит на лавке, глаза красные, щеки впали, а руки дрожат, будто чужие.
— А ну, мать, — дед резко повернулся к ней, — иди-ко на полати и ты! Жрать да спать тебе надо.
— Дядька Тихон, да как я? Я жа… — не договорила.
— Я тебе казал! — голос Тихона вдруг как треснул по хате, и Дарья аж вздрогнула. — Чевой? Думашь без тебе не управлюси? Так вона ишо мужик твой есть! Вот ево не отпушу покудава. Тебе жить надо, Дашка. Живым надобно сила, а не слезы. А ну иди, отседова. Коль не емши, хлеба вкуси, коль сыта — на полати чичас же.
Он рукой махнул — не гневно, а так, будто в сторону отогнал.
— Слышь-ко, — уже тише добавил, — сын твой живой будеть. А теперича марш отдыхать.
Дарья встала, будто ноги сами подняли, пошла к полатям. Легла, а тело сразу камнем потянуло. Только подумала: «Дед не брешеть — верую я ему!»
И не успела глаз сомкнуть, как сон накрыл, темный и глубокий.
А Тихон остался со Степаном, и только шепоток его все еще тянулся, перемежаясь с потрескиванием дров. Федор тут же сидел, молча.
К печи подошел дед — в чугунке вода булькала. Тихон горсть зверобоя бросил, да еще корешков сушеных из узелка вынул — то алтей, то девясил. Всякий корешок он ладонью погладил, да слова приговаривал, негромкие, будто с самим снадобьем договаривался.
Потом тряпицу чистую обмыл, в отваре смочил, да к ране приложил. Степан стонет, губы шепчут что-то невнятное, а дед к нему наклонился, да прямо в ухо:
— Потерпи, санок. Потерпи, соколик мой. Ишо не твой час. Живым будешь — ишо коней водить да песни петь. А коль пожелашь — так и девок шупать.
Сидел так, пока тряпица не остыла, потом снова к печи, снова в отвар. И каждый раз одно и то же: прижал ладонью, вдохнул глубоко, а губы сами молитву тянут.
Федор поглядывают, да не лезет. Понял — в руках у старика дело большое, тут всякое слово лишнее, будто стрелой в сердце.
Татьяна Алимова