Дровосек, адвокат и человек, сделавший сам себя
Вся эта история про «американскую мечту» — отличная сказка для избирателей. Берешь парня из ниоткуда, из грязной бревенчатой хибары, и лепишь из него икону. Человек, который «сделал сам себя». Авраам Линкольн для этой роли подходил идеально. Он родился 12 февраля 1809 года в такой дыре в штате Кентукки, что ее и на карте не сразу найдешь — ферма Спринг-Спринг в округе Гардин. Семья его, Томас и Нэнси Линкольн, была из тех, кого называют «белой голытьбой». Вечно на грани нищеты, вечно в переездах в поисках лучшей доли, которой так и не находили. Отец, Томас, был плотником и фермером, который толком не умел ни читать, ни писать, зато свято верил в Бога и в то, что тяжелый труд когда-нибудь окупится. Спойлер: не окупился. Семья постоянно теряла землю из-за юридических неурядиц с документами, что, возможно, и заронило в голову молодого Эйба первую мысль о том, что закон — это хитрая штука, которую нужно знать, чтобы тебя не кинули.
Когда Аврааму было семь, семья, спасаясь от долговых ям и проблем с правами на землю, сбежала на юго-запад Индианы. Жизнь там была не сахар. Это была граница, дикий фронтир, где приходилось буквально зубами выгрызать у природы каждый акр земли. Вскоре после переезда от «молочной болезни» (отравление молоком коров, наевшихся ядовитого растения) ушла из жизни его мать Нэнси. Потом не стало младшего брата. Смерть в те времена была делом обыденным, частью пейзажа, но для девятилетнего мальчишки это был удар под дых. Отец, недолго погоревав, съездил обратно в Кентукки и вернулся с новой женой — вдовой Сарой Буш Джонстон с тремя своими детьми. И вот тут Линкольну, можно сказать, впервые повезло. Мачеха оказалась женщиной доброй и, что самое главное, она разглядела в этом нескладном, высоченном и вечно задумчивом пареньке тягу к знаниям. Именно она поощряла его любовь к чтению, в то время как родной отец считал это блажью и отлыниванием от настоящей работы — махать топором. В школу Эйб ходил урывками, в общей сложности не набралось и года. Так что он был стопроцентным самоучкой. Он читал все, что мог достать в этой глуши: Библию, «Робинзона Крузо», «Историю Соединенных Штатов». Книги были роскошью, и он готов был пройти десятки миль, чтобы одолжить очередной том. Библию он изучил так досконально, что позже, уже будучи политиком, сыпал цитатами из нее с такой легкостью и к месту, что приводил публику в экстаз. Он понял, что слово — это оружие, и научился владеть им виртуозно.
Вопрос рабства для него тоже не был абстракцией. Его дядя и двоюродные братья владели рабами, но отец, будучи убежденным баптистом, считал это смертным грехом. Так что с детства Линкольн видел две стороны одной медали. Он видел, как одни люди считают других своей собственностью, как скот, и это зрелище не могло не оставить след в его душе. В 1830 году семья снова переехала, на этот раз в Иллинойс — штат, свободный от рабства. Тут-то двадцатидвухлетний Авраам и решил, что с него хватит отцовской опеки и фермерской лямки. Он ушел из дома, чтобы начать собственную жизнь. Кем он только не работал: сплавлял грузы на плотах по Миссисипи, был дровосеком, землемером, торговцем в лавке, которая быстро прогорела, и даже почтмейстером в городишке Нью-Сейлем. Именно там, работая с людьми, он научился слушать, убеждать и заводить полезные знакомства. В 1832 году случилась небольшая заварушка с индейцами, известная как война «Черного Ястреба». Линкольн, чьего деда как раз настигла участь быть убитым индейцами, записался добровольцем в ополчение. И тут произошло нечто важное: сослуживцы, такие же простые парни, как и он, избрали его своим капитаном. Это была первая выборная должность в его жизни, и, по его собственному признанию, она принесла ему больше радости, чем позже избрание президентом. Он понял, что может вести за собой людей.
Эта уверенность и подтолкнула его в политику. Он примкнул к партии вигов, которые выступали за модернизацию страны, строительство дорог и банковскую систему — в общем, за все то, чего так не хватало на диком Западе. Параллельно он, как одержимый, штудировал юридические книги. Он брал их в долг у знакомого адвоката, учил по ночам при свете лучины и в итоге сдал экзамен, получив лицензию. Так вчерашний дровосек стал юристом. Прозвище «Честный Эйб» прилипло к нему именно тогда. Он брался за дела бедняков, часто не требуя гонорара, и славился тем, что мог развалить самое безнадежное дело, найдя лазейку в законе или просто разжалобив присяжных своей фирменной смесью логики и житейского юмора. Конечно, это был и отличный пиар. Образ честного парня из народа, защищающего простых людей, — беспроигрышный билет в большую политику. К тридцати годам он уже прочно стоял на ногах: четыре срока в законодательном собрании Иллинойса, репутация одного из лучших адвокатов штата и растущее влияние в партии. Он стал живым воплощением той самой «американской мечты».
Финальным штрихом к портрету человека, который всего добился сам, стала его женитьба в 1842 году. И на ком! На Мэри Тодд, девушке из совершенно другого мира. Она была дочерью богатого кентуккийского плантатора и рабовладельца, получила прекрасное образование, говорила по-французски и вращалась в высшем обществе. Что она нашла в этом долговязом, неотесанном провинциальном адвокате с грубыми руками и вечно печальными глазами — загадка. Возможно, ее привлек его острый ум и амбиции. А может, она просто устала от лощеных сынков плантаторов. Для Линкольна же этот брак был несомненным шагом наверх. Он породнился с элитой, что открывало перед ним новые двери. Хотя ее родня была в ужасе от такого мезальянса. Так или иначе, их союз был сложным, полным страстей и трагедий, но Мэри всегда верила в мужа и подталкивала его к вершине. К этому времени Линкольн уже не просто не одобрял рабство на словах. Он считал его моральным злом и экономической удавкой на шее страны, но при этом критиковал радикальных аболиционистов, требовавших немедленной и безоговорочной отмены. Он был прагматиком и понимал, что рубить с плеча — значит развалить страну. Он предпочитал действовать постепенно, ограничивая распространение рабства на новые территории, в надежде, что со временем оно отомрет само. Это была позиция умеренного реформатора, которая, как выяснилось позже, не устраивала никого.
"Черный республиканец" в разделенной стране
Политическая карьера Линкольна не была гладкой. Отсидев один срок в Конгрессе США в Вашингтоне с 1847 по 1849 год, он, по сути, вернулся в Иллинойс ни с чем. Его позиция по американо-мексиканской войне, которую он считал несправедливой и захватнической, не добавила ему популярности. На несколько лет он с головой ушел в юридическую практику, зарабатывая хорошие деньги и, казалось, оставив большие политические амбиции. Но в 1854 году все изменилось. Принятие закона Канзас-Небраска, который позволял жителям новых территорий самим решать, быть у них рабству или нет, взорвало страну. Этот закон, по сути, перечеркивал старый Миссурийский компромисс 1820 года, который запрещал рабство к северу от определенной широты. Для Линкольна это стало последней каплей. Он увидел в этом заговор «рабовладельческой аристократии», которая хотела распространить свою «особую институцию» на всю страну. Он вернулся в политику с новой энергией и яростью. Старая партия вигов к этому времени уже развалилась на фоне споров о рабстве. На ее обломках и возникла новая сила — Республиканская партия. Она объединила всех, кто был против расширения рабства: бывших вигов, демократов-перебежчиков, аболиционистов. Линкольн стал одним из ее лидеров в Иллинойсе.
Именно в это время произошли события в «кровавом Канзасе», где сторонники и противники рабства устроили настоящую гражданскую войну в миниатюре, сжигая города и нападая друг на друга. Это наглядно показало Линкольну, что компромиссы больше не работают. В своей знаменитой речи «Дом разделенный» в 1858 году он произнес пророческие слова: «Дом, разделенный сам в себе, не устоит. Я верю, что наше государство не может постоянно быть наполовину рабовладельческим, наполовину свободным. Я не ожидаю, что Союз распадется; не ожидаю, что дом падет; но я ожидаю, что он перестанет быть разделенным. Он станет либо полностью одним, либо полностью другим». Эта речь сделала его известным на всю страну, но в то же время намертво приклеила к нему ярлык радикала и врага Юга.
В 1860 году на партийном съезде республиканцев в Чикаго Линкольн сотворил маленькое чудо. Он не был фаворитом. Главными претендентами на президентскую номинацию считались куда более известные и влиятельные политики — Уильям Сьюард и Салмон Чейз. Но команда Линкольна сработала блестяще. Они представили его как идеального кандидата: выходца из народа, «честного Эйба», человека с Запада, который сможет объединить разные крылья партии. Пока фавориты поливали друг друга грязью, Линкольн выглядел компромиссной и наименее скандальной фигурой. И его выбрали. Для Юга это было равносильно объявлению войны. Для них Линкольн был «черным республиканцем», фанатиком-аболиционистом, который придет и отберет у них их собственность, то есть рабов. То, что он на самом деле был умеренным политиком и обещал не трогать рабство там, где оно уже существовало, никого не волновало. Его избрание стало искрой, которая подожгла пороховую бочку.
6 ноября 1860 года, когда стало известно о его победе (причем он выиграл, не получив ни одного голоса выборщиков в десяти южных штатах), машина сецессии, то есть выхода из Союза, была запущена. Южная Каролина первой объявила о своем отделении. К февралю 1861 года за ней последовали еще шесть штатов. Они образовали Конфедеративные Штаты Америки со своей столицей, конституцией и президентом — им стал Джефферсон Дэвис. Линкольн еще даже не успел принять присягу, а страна, которую он должен был возглавить, уже разваливалась на куски. С этого момента и до самой смерти его жизнь превратилась в ад. Он жил в состоянии перманентного стресса, под постоянной угрозой. Еще по пути в Вашингтон на инаугурацию стало известно о так называемом «Балтиморском заговоре» — его планировали устранить, когда он будет делать пересадку в Балтиморе. Президенту-электу пришлось тайно, под покровом ночи, в специальном вагоне пробираться в столицу. Это было унизительно, и газеты потом долго потешались над ним, рисуя карикатуры, где он убегает от врагов в женской шали.
Но ему было не до смеха. Он понимал, что его жизнь висит на волоске. Угрозы приходили пачками. Белые плантаторы, лишившиеся с его приходом политической власти, а затем и бесплатной рабочей силы, ненавидели его лютой, иррациональной ненавистью. Он был для них воплощением всего зла, разрушителем их привычного мира. Покушения готовились постоянно. Уже в 1862 году, когда президент ехал верхом из Белого дома в свой летний домик, неизвестный снайпер открыл огонь. Пуля прошла в сантиметрах от головы, пробив его цилиндр. Линкольн тогда лишь отшутился, но прекрасно понимал, что в следующий раз ему может повезти меньше. Мысль о смерти не покидала его. За несколько дней до гибели он видел вещий сон, о котором рассказал жене и близким. Ему приснилось, что он ходит по Белому дому и слышит повсюду рыдания. В Восточной комнате он увидел катафалк, окруженный толпой скорбящих. Когда он спросил у одного из солдат, кто умер, тот ответил: «Президент. Он был убит». Этот сон лишь укрепил его в ощущении собственной обреченности. Но он был фаталистом и считал, что не может позволить страху парализовать свою волю. Когда ему предлагали усилить охрану, он отмахивался. В газете «Вашингтон кроникл» приводили его знаменитую фразу: «Единственный надежный способ уберечь президента — это посадить его в железный ящик. Там он будет, конечно же, в безопасности, но зато не сможет выполнять свои обязанности». Он выбрал долг, прекрасно понимая, что цена может быть максимальной.
Война за Союз и цена свободы
Когда в апреле 1861 года пушки южан открыли огонь по форту Самтер в Чарльстонской бухте, иллюзии закончились. Началась Гражданская война — самая трагическая по своим последствиям в истории США. Четыре года братоубийственного конфликта. Линкольн с самого начала столкнулся с чудовищной дилеммой. Он вел войну не за отмену рабства. По крайней мере, не в первую очередь. Его главной, почти религиозной целью было сохранение Союза. В письме редактору газеты «Нью-Йорк Трибюн» в августе 1862 года он четко сформулировал свою позицию: «Моя высшая цель в этой борьбе — спасти Союз, а не спасти или уничтожить рабство. Если бы я мог спасти Союз, не освободив ни одного раба, я бы сделал это; и если бы я мог спасти его, освободив всех рабов, я бы сделал это; и если бы я мог спасти его, освободив одних рабов, а других оставив в рабстве, я бы тоже сделал это». Это был ответ прагматика, а не идеолога. Он понимал, что если сразу объявить войну крестовым походом против рабства, он потеряет поддержку так называемых «пограничных штатов» (Миссури, Кентукки, Мэриленд, Делавэр), где рабство было разрешено, но которые остались верны Союзу. Потерять их означало проиграть войну.
Начало войны было для северян катастрофическим. Их армия была не готова, генералы — бездарны и нерешительны. Южане, наоборот, сражались яростно, на своей земле, и их офицерский корпус, возглавляемый таким гением, как Роберт Ли, был на голову выше. Линкольн, не имевший военного опыта, был вынужден сам вникать во все детали, читать книги по стратегии, менять командующих одного за другим в поисках хоть кого-то, кто готов был сражаться, а не маневрировать. Он собрал в своем кабинете министров настоящий «террариум единомышленников» — своих вчерашних конкурентов по президентской гонке. Уильям Сьюард стал госсекретарем, Салмон Чейз — министром финансов, Эдвин Стэнтон — военным министром. Эти люди презирали его, считали выскочкой и деревенщиной, плели интриги за его спиной. Но Линкольн держал их всех в узде, используя их амбиции и таланты на благо общего дела. Ему удалось сделать почти невозможное — привлечь на свою сторону даже часть демократов, оппозиционной партии. Он был мастером политической интриги и компромисса, когда это было нужно.
Перелом в войне и в его собственном отношении к проблеме рабства наступил в 1862 году. Война затягивалась, потери росли, энтузиазм на Севере падал. Линкольн понял, что ему нужен новый, мощный моральный и военный аргумент. И этим аргументом стала эмансипация. 22 сентября 1862 года, после условно-победоносной для северян битвы при Энтитеме, он издал предварительную Прокламацию об освобождении. Она гласила, что с 1 января 1863 года все рабы на территориях, находящихся в состоянии мятежа против США, объявляются «отныне и навсегда свободными». Это был гениальный ход. Во-первых, прокламация не касалась рабов в лояльных пограничных штатах, а значит, не оттолкнула их от Союза. Во-вторых, она подрывала экономику Юга, лишая его основной рабочей силы. В-третьих, она превращала войну из политического конфликта в моральную битву против рабства, что лишало Юг всяких шансов на получение поддержки со стороны европейских держав, прежде всего Англии и Франции, где общественное мнение было настроено против рабства. Наконец, она открывала дорогу для набора чернокожих солдат в армию Союза. К концу войны в ней сражалось почти 200 тысяч афроамериканцев, и их вклад в победу был огромен.
Конечно, южане пришли в ярость. Для них это было доказательством того, что Линкольн — дьявол во плоти, который хочет не просто победить их, а уничтожить их цивилизацию, спровоцировав восстание рабов. Но военная машина Севера, наконец, заработала на полную мощность. Экономическое и численное превосходство стало сказываться. Линкольн нашел своего генерала — упорного и безжалостного Улисса Гранта, который был готов нести любые потери ради победы. Грант понимал, что это война на истощение, и методично перемалывал армию генерала Ли. 1863 год принес решающие победы северян при Геттисберге на востоке и при Виксберге на западе. В своей знаменитой Геттисбергской речи Линкольн дал новое, более глубокое определение целям войны. Он говорил уже не просто о спасении Союза, а о рождении новой нации, «зачатой в свободе и посвященной принципу, что все люди созданы равными». Война переплавляла старую республику в нечто новое.
9 апреля 1865 года, после изнурительной осады, генерал Грант взял столицу Конфедерации, Ричмонд. Через несколько дней армия генерала Ли капитулировала. Четырехлетний конфликт, унесший жизни более 620 тысяч американцев, завершился. Линкольн победил. Он сохранил страну единой и уничтожил рабство. Казалось, самое страшное позади. В своей второй инаугурационной речи, произнесенной всего за месяц до конца войны, он призывал к милосердию: «Без злого умысла к кому-либо, с милосердием ко всем… перевязать раны нации». Он не хотел мстить Югу, он хотел как можно скорее восстановить страну. Но у его врагов были другие планы. Всего через пять дней после капитуляции Ли раздался тот самый выстрел в театре Форда. Реформатор, проведший страну через самое страшное испытание в ее истории, был устранен в тот самый момент, когда его работа, казалось, была завершена.
Актер на последней сцене
В пантеоне американских злодеев Джон Уилкс Бут занимает особое место. Он не был простым наемником или безумным фанатиком. Он был человеком своего времени и своей среды — актер, позер, нарцисс, отчаянно жаждавший славы, которую, как ему казалось, у него отняли. Он родился в 1838 году в театральной семье. Его отец, Юниус Брутус Бут, был знаменитым, хотя и эксцентричным британским трагиком, переехавшим в Америку. Старший брат, Эдвин Бут, стал величайшим американским актером своего поколения, непревзойденным исполнителем шекспировских ролей. Джон тоже был талантлив, красив, пользовался бешеным успехом у женщин и к своим 26 годам сделал вполне успешную карьеру. Но он всегда был в тени своего гениального брата. Эта зависть, это желание совершить нечто такое, что навсегда вписало бы его имя в историю, и стало одним из двигателей его ненависти.
В отличие от остальной семьи, которая поддерживала Союз, Джон был ярым, почти невменяемым сторонником Юга. Он презирал северян, считал их бездуховными торгашами, а южный, плантаторский образ жизни с его кодексом чести и рабством — вершиной цивилизации. Для него рабство было естественным порядком вещей, установленным самим Богом. Когда началась война, он не пошел сражаться. Вместо этого он объявил себя «пацифистом» и продолжал играть на сценах северных городов, используя свою известность и обаяние для пропаганды и шпионажа в пользу Конфедерации. Он был частью разветвленной шпионской сети южан, которая действовала в Вашингтоне и его окрестностях. После поражения Юга его мир рухнул. Он не мог смириться с тем, что его идеалы растоптаны, а виновником всего этого, в его воспаленном мозгу, был один человек — Авраам Линкольн.
Изначально Бут не планировал убийство. Его идея была еще более театральной и безумной: похитить президента, переправить его на территорию Конфедерации в Ричмонд и держать в качестве заложника, пока Север не согласится на мир и не отпустит пленных южан. Для этого дела он сколотил команду из весьма колоритных персонажей. Там были Дэвид Хэролд, простоватый аптекарский клерк, который знал все тропы в Мэриленде; Джордж Ацерот, немец-лодочник, который должен был обеспечить переправу через реку Потомак; Льюис Пейн (он же Пауэлл), бывший солдат-конфедерат, человек решительных и крайних мер; Сэмюэл Арнольд и Майкл О'Лафлен, его друзья детства. Центром заговора стал пансион Мэри Сарротт в Вашингтоне, вдовы-южанки, которая сочувствовала Конфедерации и предоставляла заговорщикам кров и место для встреч.
В марте 1865 года они устроили засаду на дороге, по которой Линкольн должен был ехать из госпиталя. Но президент в последний момент изменил свои планы, и все сорвалось. После этого поражение Юга стало очевидным, и похищение потеряло всякий смысл. И тогда план изменился. Бут решил, что единственный способ отомстить за павший Юг — это обезглавить правительство северян. Он задумал устранить не только Линкольна, но и вице-президента Эндрю Джонсона, и госсекретаря Уильяма Сьюарда. Это должно было ввергнуть Север в хаос и, возможно, дать Югу шанс на реванш. Это был уже не план, а жест отчаяния, кровавый финал трагедии, режиссером и главным актером которой он видел себя.
Утро 14 апреля 1865 года, в Страстную пятницу, Бут узнал новость, которая показалась ему знаком судьбы: президент Линкольн с супругой и генералом Грантом вечером будут присутствовать на представлении комедии «Наша американская кузина» в театре Форда. Это был его театр. Он знал его как свои пять пальцев, все входы и выходы, все коридоры. И его, известного актера, туда пропустит любая охрана. Генерал Грант, впрочем, в последний момент отказался от визита, сославшись на необходимость уехать к детям в Нью-Джерси. Этим он спас себе жизнь. Бут немедленно собрал своих подельников. Роли были распределены: Пейн в сопровождении Хэролда должен был совершить нападение на госсекретаря Сьюарда, который лежал дома больной после падения с лошади. Ацерот — на вице-президента Джонсона, который жил в отеле неподалеку. Сам Бут брал на себя главную роль — устранение тирана. Сэм Арнольд к этому времени уже вышел из игры, посчитав затею самоубийственной. Ацерот же так перетрусил, что вместо того, чтобы идти к Джонсону, просто напился в баре отеля до беспамятства.
Весь день Бут провел в лихорадочной подготовке, перемежая ее с изрядными дозами виски в барах. Он подготовил лошадь, оружие — однозарядный пистолет «Дерринджер» и большой охотничий нож. Он даже зашел в театр днем и просверлил глазок в двери президентской ложи, чтобы видеть, что происходит внутри, и сделал засов с другой стороны, чтобы его не могли остановить. Около половины одиннадцатого вечера, когда спектакль был в разгаре, Бут, одетый во все черное, вошел в театр. Он спокойно прошел мимо охраны — точнее, мимо пустого стула, на котором должен был сидеть полицейский Джон Паркер, единственный телохранитель президента, который в это время предпочел пойти в соседний салун пропустить стаканчик. Бут тихо открыл дверь в ложу, где сидели президент с женой и их гости, майор Генри Рэтбоун с невестой Кларой Харрис. Он дождался самого смешного момента в пьесе, когда в зале грянул хохот. Под прикрытием этого шума он шагнул вперед, направил оружие в затылок Линкольну и совершил роковой выстрел. Затем он крикнул: «Sic semper tyrannis!» («Такова участь тиранов!» — девиз штата Вирджиния). Майор Рэтбоун попытался его схватить, но Бут нанес ему глубокое ранение ножом в руку и перепрыгнул через барьер ложи на сцену, находившуюся в трех с половиной метрах внизу. При падении его шпора зацепилась за флаг, украшавший ложу, и он неудачно приземлился, сломав малую берцовую кость. Но, превозмогая боль, он вскочил, пробежал по сцене, шокировав актеров и зрителей, которые еще не поняли, что произошло, выбежал через заднюю дверь, вскочил на поджидавшую его лошадь и скрылся в ночи. Драма была окончена.
Судебный процесс и тени заговора
Смерть Линкольна наступила не сразу. Его, уже без сознания, аккуратно перенесли из театра в дом напротив, в маленькую спальню в пансионе Уильяма Петерсена. Врачи ничего не могли сделать. Пуля вошла в мозг слишком глубоко. Всю ночь у постели уходящего президента толпились министры, генералы и врачи. В 7 часов 22 минуты утра 15 апреля 1865 года сердце Авраама Линкольна остановилось. Военный министр Эдвин Стэнтон, взявший на себя управление страной в эти хаотичные часы, произнес фразу, ставшую исторической: «Теперь он принадлежит вечности». Пока президент угасал, другой заговорщик, Льюис Пейн, совершил жестокое нападение в доме госсекретаря Сьюарда. Он ворвался в дом, притворившись посыльным от врача, и нанес больному Сьюарду несколько тяжелых ранений. От гибели госсекретаря спас специальный металлический корсет, который он носил из-за перелома челюсти. Пейн также ранил сына Сьюарда, его дочь, охранника и медсестру, после чего сумел сбежать.
Начавшаяся охота на убийц была образцом хаоса и некомпетентности. В первые часы никто толком не понимал, что произошло и кто стрелял. Только через несколько часов стало ясно, что нападавший — знаменитый актер Джон Бут. Военный министр Стэнтон развернул бурную деятельность, организовав масштабную облаву, но в действиях военных и полиции было больше паники, чем смысла. Бут тем временем, несмотря на сломанную ногу, встретился с Хэролдом, и вместе они ускакали в южный Мэриленд, где надеялись найти убежище у сочувствующих Югу. По пути они заехали к доктору Сэмюэлю Мадду, который вправил Буту ногу и наложил шину, не «догадавшись», кем был его пациент. Целых двенадцать дней заговорщикам удавалось скрываться, перемещаясь от одной фермы к другой. Только 26 апреля отряд кавалеристов настиг их в Вирджинии, на табачной ферме некоего Ричарда Гарретта. Бут и Хэролд спрятались в сарае. Солдаты окружили строение и предложили им сдаться. После недолгих колебаний Хэролд вышел с поднятыми руками. Бут сдаваться отказался. Тогда сарай подожгли. В свете пламени сквозь щели в стенах было видно, как он мечется внутри с оружием в руках. И тут сержант по имени Бостон Корбетт, якобы вопреки приказу, поднял карабин и выстрелил. Пуля настигла Бута, поразив его в шею. Его вытащили из огня еще живым. Перед смертью он прошептал: «Передайте моей матери, что я умираю за свою страну».
Суд над оставшимися в живых заговорщиками иначе как фарсом не назовешь. Он проходил не в гражданском, а в военном трибунале, где у обвиняемых было гораздо меньше прав. Процесс, длившийся с 9 мая по 30 июня, был откровенно показательным. Нужно было быстро найти и наказать виновных, чтобы успокоить страну. Многих ключевых свидетелей даже не вызвали. Например, полицейского Джона Паркера, который бросил свой пост у президентской ложи, не только не отдали под суд, но даже не уволили из полиции. Четырех подсудимых — Льюиса Пейна, Дэвида Хэролда, Джорджа Ацерота и хозяйку пансиона Мэри Сарротт — приговорили к высшей мере наказания. Казнь Мэри Сарротт вызвала много споров: многие считали, что она была виновна лишь в том, что знала о заговоре, но не донесла, и что ее осудили так сурово, чтобы заставить ее сына, Джона Сарротта, который тоже был в банде, но успел сбежать за границу, сдаться. Еще троих, включая доктора Мадда и Сэмюэла Арнольда, приговорили к пожизненному заключению. 7 июля 1865 года приговор был приведен в исполнение.
Однако на этом история не закончилась. Сразу же поползли слухи, что все не так просто, что кучка актеров-неудачников и дезертиров не могла сама спланировать и осуществить такое дерзкое преступление. Появилась версия, что за их спиной стояли куда более могущественные силы. И главной тенью в этой истории стал военный министр Эдвин Стэнтон. Именно он получил наибольшую выгоду от смерти Линкольна. Президент хотел мягкого мира и скорейшей реинтеграции Юга. Стэнтон же, как и другие «радикальные республиканцы», жаждал мести и хотел установить на Юге жесткий военный контроль, чтобы сломить волю бывших конфедератов. С новым президентом, Эндрю Джонсоном, который был слабее и нерешительнее Линкольна, Стэнтону было гораздо проще проводить свою политику. Подозрения укрепились, когда выяснилось, что из дневника, найденного у Бута, Стэнтон лично изъял 18 страниц. Что было на этих страницах? Возможно, имена высокопоставленных заговорщиков? Стэнтон утверждал, что там не было ничего важного. Трудно поверить и в то, что военное ведомство, буквально кишевшее шпионами, ничего не знало о заговоре, который Бут особо и не скрывал, хвастаясь своими планами в барах. Почему в тот вечер театр практически не охранялся, хотя Линкольн лично просил об охране? Почему Стэнтон отказал ему в этом? И, наконец, самая дикая теория гласит, что в сарае был убит вовсе не Бут, а другой человек — шпион конфедератов по имени Джеймс Уильям Бойд, которого якобы специально выпустили из тюрьмы, чтобы он устранил президента, но Бут его опередил. А сам Бут сумел сбежать и дожил до старости под чужим именем. Доказательств всему этому, конечно, нет. Но дыма без огня, как говорится, не бывает. Убийство Линкольна так и осталось делом с двойным, а то и тройным дном, где официальная версия событий выглядит слишком уж гладкой и удобной для победителей. Она стала первым в череде загадочных покушений на американских президентов, породив вечную американскую паранойю и веру во всемогущий тайный заговор.
Понравилось - поставь лайк и напиши комментарий! Это поможет продвижению статьи!
Подписывайся на премиум и читай дополнительные статьи!
Тематические подборки статей - ищи интересные тебе темы!
Поддержать автора и посодействовать покупке нового компьютера