Дарья Десса. "Игра на повышение". Роман
Глава 15
Утром следующего дня отправляемся в «Успех», и пусть так гордо именуется эта местная конторка, пропахшая пылью и застарелой тоской, в ней, по правде говоря, успеха мне видится не больше, чем в сельском клубе, решившем устроить в крошечной деревне конкурс «Мы ищем таланты». Там разве что бурёнка Муська сможет промычать что-то под аккомпанемент вечно пребывающего «под парами» бывшего колхозного кузнеца Митрича, чей единственный талант заключается в способности удерживать равновесие после седьмого стакана самогонки.
Сан Саныч, которого я ещё вчера мысленно иронично окрестила Колобком – и за фамилию, и за кругленький, самодовольный вид, – встречает нас так, словно мы не гости, а посланники с Олимпа, сошедшие на его грешную землю. Он буквально расстилается ковриком под нашими ногами, готов собственным пиджаком дверные ручки полировать, лишь бы мы остались довольны его скромными владениями. Юлит, лебезит, пресмыкается, выстраивает целый каскад глупейших комплиментов, которые летят в нас, как мокрые снежки: не больно, но противно и оставляет мокрые, липкие следы на одежде.
По распоряжению Колобка нам с барского плеча выделяют два кабинета – не из собственных, а с большой помпой («К нам люди приехали из самой Москвы!») арендованных у владельца здания. Видимо, в родных-то комнатах не потесниться, всё давно захламлено бумагами и матричными принтерами пополам с печатными машинками: продать бы, да кто такое барахло купит? Разве что на металлолом сдать, но они и там никому не сдались. Как старый чемодан с оторванной ручкой: и носить тяжко, и выбросить жалко.
Выделенные помещения встречают нас унылой, гнетущей пустотой: стол, стул и настольная лампа, которую, кажется, не зажигали ещё с девяностых. Даже компьютеров не удосужились поставить – видимо, здесь до сих пор царит культ шариковой ручки. Пришлось доставать собственные ноутбуки и самим устраивать рабочий быт. Хорошо хоть прибраться успели, и пыли по углам не заметно. Но в воздухе всё равно витает дух заброшенности и тихого увядания: на подоконнике я обнаружила гордый скелет засохшего кактуса, стоически дожидавшегося полива, который в этой снежной пустыне так никогда и не начался. Бедняга стал местным памятником несбывшимся надеждам.
Колобок, раздуваясь от усердия, тут же предлагает устроить сеанс видеосвязи с Жирафом. При одном упоминании его имени и отчества Сан Саныч начинает подёргивать плечом, словно пойманный на списывании школьник. Видно, как сильно он боится упустить контракт с нашим агентством: готов из штанишек выпрыгнуть, лишь бы угодить нам – высоким гостям. То есть мне и Роману.
Вокруг нас жирной навязчивой мухой жужжит Люсенька, секретарша Колобка. Дама не юная, но чрезвычайно пылкая, с боевым раскрасом на лице и отчаянной надеждой в глазах: она так и фонтанирует вниманием к моему спутнику. То снимет невидимую пылинку с его пиджака, то лукаво улыбнётся, обнажая не совсем ровные зубы, то хихикнет над его шуткой, хотя смешного там, как в бухгалтерском отчёте, где не сумели свести дебет с кредитом.
Роман ведёт себя по привычке. Кокетничает, будто на работе в должностных инструкциях у него прописана графа «флирт с секретаршами». Он буквально разоблачает Люсеньку глазами, и та под его взглядами светлеет лампочкой накаливания, которую сначала выбросить хотели по причине «перегорела», а потом вдруг вкрутили новую спираль. Она ахает, охает, томно вздыхает, и будь её воля – уже через пять минут стянула бы с Орловского галстук и устроила бурный шабаш на ковре прямо в кабинете своего шефа. Поднос с чаем и засохшими баранками, которыми можно запросто гвозди заколачивать, она держит, словно не решается определиться: то ли чай на стол поставить, то ли самой присесть Роману на колени, а потом уже устроить трапезу.
Одного понять не могу: с чего это Люсенька так старается охмурить Орловского? Она же со своим шефом близка. Что они любовники – это и к гадалке не ходи: Сан Саныч тоже бросает на секретаршу такие эмоциональные взгляды, что и слов не нужно. В них и ревность, и привычная снисходительность, и та странная готовность уступить женщину другому, лишь бы сохранить лицо и контракт. Кажется, в этом городе всё имеет свою цену, и чувства здесь – самый ходовой товар.
Всё это до боли напоминает мне историю про дикарей, которую я когда-то вычитала в книжке о странных обычаях народов мира. Там было описано племя, встречающее гостей с таким радушием, что не жалело для них ничего: ни еды, ни напитков, ни собственных жён, сестёр и дочерей. «Ты наш гость – бери, чем богаты. Хочешь мясо? Ешь. Хочешь пить? Вот кувшин. Хочешь женщину? Пожалуйста, бери любую, или всех сразу». Вот и лицо Колобка прямо сейчас светится тем же выражением: «Берите, пользуйтесь, дорогой! Жалко, конечно, отдавать такую кралю, но что поделать – бизнес превыше».
Сеанс онлайн-общения с Жирафом проходит быстро и без сюрпризов. Шеф куда-то спешит, ему явно не до нас. Мы бодро рапортуем, как добрались, как разместились, излагаем первые идеи. Жираф кивает, делает вид, что слушает, но глаза его смотрят куда-то мимо, и видно – в голове он уже не здесь. Пожелал нам успеха и отключился. Роман остаётся в лёгком недоумении: он ждал какой-то серьёзности, наставлений, может, даже похвалы. Но я-то знаю Жирафа как облупленного. Он всегда так себя ведёт, когда у него зуд в одном определённом месте. Значит, снова завёл очередную молодую тёлочку – и теперь торопится выгулять её на «лужок».
Я прямо вижу эту картину: он, стареющий, но всё ещё уверенный в себе мачо, рвётся к ней с букетом купюр, словно это не деньги, а цветы. Травка, которой он её будет кормить, шуршит зелёными листочками – хрустящими бумажками, от которых барышня обязательно замычит от удовольствия. Жираф никогда не скупится на таких загулах. Если его проняло, он готов заливать свою пассию деньгами, как водой – лишь бы сияла, как новая игрушка, и тянулась к нему послушной телочкой.
После видеоконференции мы с Романом расходимся по кабинетам. Я сразу погружаюсь в работу с головой, как в холодную воду. Отсутствие привычных условий меня особо не смущает: привыкла жить и работать в спартанских условиях, где нет ни уюта, ни поблажек. Мы, детдомовские, знаем цену каждому удобству, и потому не жалуемся. Можем спать на железных скрипучих койках без матрасов, укрываясь тонким одеялом, терпеть холодные зимы и изнуряющую жару, питаться чем придётся и слушать вечные придирки воспитателей. Научились не ныть, а делать, что нужно.
Тяжёлая работа нас тоже не пугала. Бывало, сидишь на кухне и чистишь целое ведро картошки, потом моешь её в ледяной воде так, что пальцы краснеют и немеют, а потом всё равно продолжаешь, потому что никто за тебя это не сделает. Такой закалкой меня уже трудно удивить или сбить с толку отсутствием кондиционера или кофемашины.
Мой креатив разгорается к вечеру, идеи льются как из забытого под краном в раковине чайника. Я пишу, думаю, черчу планы, пока часы не показывают шесть. Тогда наконец откидываюсь на спинку стула, сладко потягиваюсь, чувствуя, как хрустят позвонки, и решаю: пора домой. Иду за Романом. Его кабинет через две двери, недалеко.
В «Проспекте» мы никогда не стучали – привычка: заходи и делай своё дело, на то оно и открытое офисное пространство. Так что толкаю дверь и вхожу. И, конечно, ну кто бы сомневался? Картина маслом: на стуле сидит Роман. Рядом, притершись своей коленкой в бедро моего визави, расположилась Люсенька и даже наклонилась в его сторону с таким видом, словно ожидает чуда. Орловский же с лёгкой улыбкой ей что-то рассказывает, кажется, анекдотический случай. В глазах Колобковой секретарши истома.
– Роман, я домой. Ты едешь? – спрашиваю я совершенно спокойно, будто ничего особенного и не происходит.
Люсенька издаёт короткий свинячий визг, подскакивает, и от этого движения Роман резко выдыхает: туша секретарши едва не переломила ему ногу, долбанув коленкой. Дама поспешно одёргивает юбку, пятится боком и, вся пунцовая, с обиженным фырчаньем прошмыгивает мимо меня сердитой кошкой, скрываясь за дверью.
Роман поднимается с видом самца, которому прервали брачный танец. На лице у него написано раздражение и лёгкая тоска по несбывшемуся. Он неторопливо поправляет галстук, накидывает пиджак, берёт ноутбук под мышку и как ни в чём не бывало произносит:
– Поехали домой, поздно уже.
«Какое у него замечательное самообладание! – думаю я, шагая за ним по коридору. – Второй раз обламываю ему свидание, а он хоть бы словом обмолвился. Даже не вздохнул жалобно. Может, привык к подобным обломам? Или это у него норма жизни? Впрочем, неудобно спрашивать. В следующий раз буду стучать. Пусть хоть налюбится вволю, может, отстанет от меня со своими ухаживаниями».
Роман вызывает такси, мы садимся, и машина мягко трогается. Но уже по дороге наклоняюсь к водителю и говорю:
– Отвезите нас в самый большой мебельный магазин.
Таксист кивает. А мой спутник поворачивается с любопытством:
– Зачем нам туда?
– Я же вчера сказала: спать будешь на кресле-кровати. Или на раскладушке, если найдём.
– Гы-гы, – раздаётся от водителя. Видимо, в Захлюстинске таксисты не знают правила: не встревай в чужие разговоры. Ничего, запомню.
Мы приезжаем в мебельный. Я ожидала привычного: вот-вот подскочит улыбчивый менеджер с заученной фразой «Здравствуйте, вам что-нибудь подсказать?» Но тут – тишина, как на кладбище в полночь. Лишь радио играет где-то в углу, лениво пуская в зал голос певца, который явно сам давно уже хочет спать. Мы бродим по рядам. Зал огромный, но людей нет. Я рассматриваю ассортимент и наконец вижу то, что нужно.
– Ты купишь это, – говорю Роману, указывая на кресло-кровать.
Всё жду: когда же он вспыхнет, начнёт возмущаться моим тоном, бунтовать, хотя бы попытается возразить. Но Орловский молчит. Терпеливо сносит моё командование, как будто давно смирился с тем, что в этом тандеме командую я.
Покупка совершается быстро, кресло-кровать оплачено, оформлена немедленная доставка. Приходится доплатить тысячу рублей за срочность – всё-таки конец рабочего дня, а здесь, в Захлюстинске, уже и пять часов вечера считается поздним временем, когда можно официально ничего не делать. Мы это сами заметили днём: в фирме «Успех» ровно к пяти остались только мы с Романом да Люсенька, которая, как выяснилось, до последнего надеялась на служебный роман. Остальные работнички рассосались по своим делам, позёвывая и потягиваясь, будто рабочий день не восемь часов, а три с половиной.
Возвращаемся домой, и тут до меня доходит простая, но неприятная мысль: готовить опять придётся мне. Роман, как обычно, сделал вид, что не заметил, куда мы зашли, и уже метит на своё новое ложе – кресло-кровать, которое по свежему запаху фабричного поролона ещё помнит руки грузчиков. В обнимку со смартфоном, который вибрирует у него каждые полминуты от сообщений – видимо, поклонницы не дают покоя, – он был бы рад завалиться и пропасть. Но я его останавливаю:
– Желудок себе сам не накормит. Пошли на кухню.
Роман тянет губы в кривую, почти хищную улыбку, но, к моему удивлению, послушно идёт на кухню. Я вкладываю ему в руки нож с внушительным лезвием и заставляю резать мясо, а сама принимаюсь за гарнир, чувствуя себя укротительницей диких зверей. Орловский, этот московский мажор, предсказуемо ворчит, что лук безжалостно щиплет глаза, а я только ухмыляюсь, подливая масла в огонь:
– Ничего, потерпи, будешь пахнуть настоящим мужиком, а не своей заморской туалетной водой.
В моих руках дело спорится: готовлю макароны с гуляшом – самое простое и сытное, что можно придумать на скорую руку в этих спартанских условиях. Не возиться же с котлетами, право слово! Да и мясорубки тут, разумеется, нет, а рубить мясо топором, как какая-нибудь первобытная женщина, я ещё не готова.
Ужин, несмотря на свою простоту, получился на удивление съедобным и даже вкусным. Мы садимся за старый, расшатанный стол, и Роман, отодвинув тарелку, неожиданно заявляет:
– Лина, а давай возьмём в прокат машину?
Я чуть не подавилась парящей макарониной, настолько абсурдным показалось его предложение.
– Ты серьёзно думаешь, что в этом городишке, затерянном на карте, есть хотя бы одна каршеринговая компания? Здесь, по-моему, и такси-то – роскошь.
– Но попробовать всё-таки стоит. Надоело зависеть от этих местных «бомбил», неудобно же, – упирается он, и в его голосе слышится непривычная настойчивость.
– Ну что ж, рискни, дело твоё. Может, и получится, – снисходительно соглашаюсь я, хотя мой внутренний скептик уже катается по полу от смеха.
Меня, признаться, забавляет эта его внезапно проснувшаяся хозяйственность. Если бы не периодические, совершенно непредсказуемые закидоны, Роман мог бы быть вполне приличным, даже привлекательным партнёром. Но как, скажите на милость, доверять мужчине, который готов запульнуть свой мячик в первую попавшуюся лунку, не задумываясь о последствиях? В поезде он уже осчастливил какую-то скучающую даму, едва не совратил нашу простодушную Люсеньку прямо в рабочее время, а уж мои собственные впечатления от его поползновений и вовсе лучше оставить без комментариев. И хочется ему, и колется, и мама не велит – вот уж точно про него.
– Слушай, я всё думаю про те мячики… – начинает он, задумчиво ковыряя вилкой в тарелке.
– Это те самые, о которых Люсенька сегодня так томно и многозначительно мечтала? – подкидываю я шпильку, даже не моргнув глазом.
Роман усмехается, чуть прикрыв глаза, словно кот, наевшийся сметаны.
– Она до них так и не дотянулась.
– Сочувствую тебе, дорогой. Какая жалость, без сладкого остался, – отвечаю с едкой иронией, наслаждаясь его лёгким замешательством.
– Нет, я всё-таки о тех мячах, которые настоящие. Надо бы узнать, какие виды спорта здесь вообще развиты. Может, спортивная школа есть. Или секции какие-нибудь, – говорит он уже серьёзнее, возвращаясь к деловому тону.
– Ага, есть тут одна очень популярная секция. Называется «Валяние Ваньки, не вставая с дивана» – это зимой, и «Битьё баклуш» – летом, – не могу удержаться от поддевки.
– Ну зря ты так. Надо посмотреть, пройтись по магазинам. Узнать, чем народ дышит, – примирительно отвечает Роман, и в его голосе проскальзывают нотки энтузиазма.
Ишь, гуманист какой выискался! Но, честно говоря, мысль-то дельная. И у нас вдруг, совершенно неожиданно, вырисовывается почти идиллия: он не спорит с моими идеями, я не оспариваю его. Прямо семейка Аддамс на выезде, блин! Поздно вечером, уставшие от готовки и препирательств, мы наконец укладываемся спать. Каждый – на своё, строго отведённое место. Я на скрипучей, но вполне сносной кровати, Роман – на неудобном кресле-кровати, модель которого, кажется, была изобретена еще до начала Первой мировой. Он долго ворочается, ёрзает, скрипит пружинами так, что, кажется, весь дом ходит ходуном, и кряхтит, как старый, больной дед.
– Что, не можешь заснуть на новом месте? Принцесса на горошине, – не удерживаюсь от очередной подколки, глядя в тёмный потолок.
– Тесно здесь, – бурчит он недовольно из своего угла.
– Не всё коту масленица. А ты назавтра договорись с Люсенькой, может, она тебя к себе приютит, – советую с самой невинной улыбочкой, на которую только способна.
– Ну да, в своей двушке с тремя детьми, – фыркает он в ответ.
– О, так она ещё и многодетная мать! – театрально округляю я глаза, хотя в темноте этого и не видно. – Вот же попал наш Романчик! На какую тётеньку позарился. И где же её любвеобильный муженёк?
– Так у неё их четверо было, мужей-то. От первого родить не удалось – он слишком быстро ей изменил, и они развелись. Ну а остальные подарили по малышу, – рассказывает Роман, и по его голосу слышно, что сам он забавляется этой провинциальной историей.
– Какая страстная и плодовитая женщина, – заключаю я с плохо скрываемым сарказмом. – Так чего ей не жилось-то с ними? Не выдержали её неуёмного напора?
– Не знаю, в такие подробности не вдавался, – отнекивается Роман, явно не желая продолжать этот разговор.
– Надеюсь, хотя бы ты ей ребёнка заделать не собрался? А то придётся потом восемнадцать лет алименты в этот Захлюстинск слать. На почту России, заказным письмом.
– Давай лучше спать, – коротко и резко обрывает он.
– Ой, какие мы вдруг стали скромные и нежные, – хмыкаю в ответ и замолкаю, чувствуя, что перегнула палку. Но всё же где-то внутри, в самом тёмном уголке души, царапает неприятная, колючая обида. Почему он выбирает таких легко доступных женщин? Почему всё простое, незамысловатое и примитивное его так манит? Неужели он боится настоящих чувств и серьёзных отношений? Или просто не способен на них? Эти вопросы остаются без ответа, повиснув в густой ночной тишине.